moskovitza (moskovitza) wrote,
moskovitza
moskovitza

Моя маленькая боевиана - 4. Элегия мертвых лет



Это было время именно той большой скуки,
когда жизнь и смерть выглядели абсолютно одинаково,
а мастеров спорта давали за пьянство,
где еще возможен был какой-то рекорд.

Георгий Осипов, «Дядя Стоян»


Также мантры и заклинания;
Обиа и Ванга;
действие жезла и действие меча;
их он познает и обучать будет.

AL I.37

Эмиль Боев возвращается в Софию - «туда, где кофе пахнет хозяйственным мылом», где в казенной холостяцкой квартире стоит запах «подопревших, выветрившихся сигарет», где «дождевые струи хлещут косо, сплошь заштриховывая серое небо, а с Витоши веет холодом». Эта встреча с Родиной обещает затянуться, ведь для наследившего за границей агента «уже пять стран на карте Западной Европы зачеркнуты», как с тоской замечает Борислав - сайдкик Боева, «засветившийся» при попытке «вытащить» коллегу. Начальство перебрасывает двух шпионов-неудачников в контрразведку, где им предстоит с помощью суперсовременных подсматривающих и подслушивающих устройств вести негласное тотальное наблюдение за соотечественниками. Теперь Боев, по его собственным словам, уже «не тот, за кем следят, а тот, кто следит», и это ему, похоже, быстро надоедает...

 «Постепенно мной овладевает меланхолия, - признается Боев, - Я бесцельно бреду в толпе, рассеянно понимая, что я никуда не иду, и я не испытываю желания куда-нибудь идти». Родина вызывает у «меченого» - как на подобии профессионального жаргона называет Боева генерал - агента плохо скрываемое отвращение, мысленно он «продолжает плавать в знакомых вражеских водах», читая донесения своих «более счастливых» коллег из-за рубежа, а от окружающей его действительности отгораживается ментальной стеной, «какими-то развевающимися полупрозрачными занавесками», неким подобием парижского дождя. И, конечно же, не может Боев забыть о роковой встрече с красавцем Сеймуром, испытывая мучительные приступы ревности: «Мысль моя постепенно устремляется к Сеймуру и Грейс, наверняка и теперь продолжающим сожительствовать при всей их взаимной ненависти».



Боев и Борислав коротают дни, недели и месяцы своего бессмысленного прозябания на Родине, отсиживаясь за стеклянной витриной ресторана «Болгария» на Русском бульваре, в смутной надежде, «что в один прекрасный день все изменится». «У широкой витрины нашелся свободный столик. Лениво жуя и запивая пивом сосиски, мы наблюдаем за движением прохожих по бульвару. Скоро вечер, в такое время люди обычно выходят на прогулку. На тротуаре в мягком свете заходящего солнца медленно дефилирует молодежь парами или группами, прохожие болтают, смеются, иные посматривают в нашу сторону, и мы невольно чувствуем себя на положении манекенов, рекламирующих в витрине сосиски и пиво». Именно так – сидя в кресле у эркерного окна клуба «Уайтс» на Сент-Джеймс-стрит – любил проводить время знаменитый лондонский денди Джордж «Красавчик» Браммел, наблюдая за прохожими и давая им возможность разглядывать себя (сравнение сидящего в «витрине» денди с манекеном давно стало общим местом, хотя в эпоху Регентства манекенов в современном смысле еще не было).



Чтобы отразить на письме эту двустороннюю оптическую плоскость, в которой Боеву приходится быть одновременно вуайером и эксгибиционистом, наблюдателем и наблюдаемым, беспечным бульварным фланёром и гэбешным филёром, Богомил Райнов сконструировал мета-текст из нескольких нарративных идиостилей. В 1973 году к читателю пришли сразу две повести, рассказывающие одну и ту же историю похождений Боева в Болгарии: в журнале «Пламя» вышел «Реквием по мерзавке», в котором рассказ от первого лица ведет сам Боев (отдельным изданием книгу напечатала в том же году «Народная молодежь»; перевод Собковича появился годом позже в альманахе «Подвиг»), а в издательстве «Болгарский писатель» - «Наивный человек средних лет», в котором о тех же событиях рассказывает противник Боева, американский разведчик Томас, ведущий свою деятельность под прикрытием атташе по культуре Посольства США в Болгарии.



Известный кинорежиссер-документалист Милен Гетов подхватил игру, экранизировав в 1976 году эти две книги как четыре самостоятельных телефильма – «Синяя беспредельность», «Реквием по мерзавке», «Наивный человек средних лет» и «Восточный экспресс». Эти «серии» не объединены общим названием, не пронумерованы и не предполагают определенного порядка просмотра. Повествовательная перспектива у Гетова еще сложнее, чем у Райнова: он использует и фигуры рассказчиков от первого лица, и рабочие материалы ведущейся ГБ слежки (эпизоды, в которых Боев (триумфально вернувшийся к главной роли своей кинокарьеры Коста Цонев) со своим подручным Бориславом (Петр Чернев), просматривает сделанные скрытой камерой видеозаписи, позволяют разворачивать во внутренней фокализации параллельные сюжетные линии), но чаще всего выстраивает кадр как барочную сцену: на крупных планах зритель видит лишь наблюдаемых – Томаса и его подручных, плетущих заговор с целью выкрасть секретные планы стремящегося к экономическому могуществу СЭВ, а когда камера отдаляется, фигуры незримо присутствовавших соглядатаев - Боева сотоварищи - показываются по краям авансцены.




«Синяя беспредельность»



 «Это следует сформулировать... и передать... пускай слышит, кто не глухой... нельзя воскреснуть, если ты перед этим не умер..., - бредит под марафетом Апостол, глава шайки вчерашних софийских школьников, подсевших на аптечный морфий (лирический красавец Иван Налбантов, которому через несколько лет предстоит сыграть Аввакума Захова в сериале Йордана Джумалиева), - сперва ты должен уйти из жизни... чтобы воскреснуть... воскреснуть и улететь в синюю беспредельность...».

Режиссер Гетов не случайно вынес эти слова в название одной из «серий» своей экранизации. Книга воспоминаний Богомила Райнова «Элегия мертвых дней», изданная в один год с фильмом Гетова, заканчивается такими словами:
     «И ты чувствуешь, что преодолел гравитационное поле неудач, выскользнул из мглы меланхолии и из холодных потоков неприязни. „Так вот что такое полет", — говоришь ты себе. И ощущаешь такую легкость, как будто ты уже слился с лазурью, со светом и с беспредельностью.
   Беда, что это только сон».



Эйн Соф – беспредельный свет того непостижимого ничто, которое предшествовало творению, - был одним из главных концептов Тайной доктрины Елены Блаватской. В начале 70-х годов Богомил Райнов, благодаря книжному собранию своего отца, стал ведущим дилером оккультного возрождения в Болгарии, связанного с именем Людмилы Живковой – дочери Генерального секретаря ЦК БКП Тодора Живкова, безраздельно властвовавшего на протяжении 35 лет. Именно Райнов, по его собственному признанию, «подсадил» 29-летнюю аспирантку Оксфорда Живкову на теософию и рерихианство, регулярно снабжая ее книгами Блаватской, Безант, Бейли, Ледбитера, Штайнера, Успенского, Гурджиева, Шри Арубиндо, и, конечно же, многочисленными трудами семейства Рерихов (излишне напоминать, что вторая книга из серии «Агни-йога» называется именно «Беспредельность»), в том числе, записями, сделанными Николаем Райновым в Индии при содействии Елены Рерих во время общения с Махатмой Мориа.



К середине 70-х Людмила Живкова, назначенная к тому времени Председателем Комитета по культуре Болгарии в ранге министра, полностью уверовала в «свет с Востока». Белая принцесса или Дама в тюрбане, как называли ее подданные, продвигала на государственном уровне теософские идеи эволюции, рериховского «синтеза искусств» и конвергенции как экзотерической оболочки единой религии. В поисках откровения Живкова много путешествовала по Индии («Бомбей, Хайдаpабад, Мадpас, Калькутта…» - охотно подхватил бы Боев заученную легенду), участвовала в ритуалах гуру Сатья Саи Бабы, а возвращаясь на Родину, немедленно отправлялась в гости к слепой предсказательнице Ванге, в парамедиумическом экстазе раскрывавшей таинства египетской магии в ее кроулианском варианте. Если Обиа, согласно Кроули, это Тайный Свет, то Ванга – физическое проявление его магической силы. Знаменитой болгарской ясновидящей последних времен не случайно являлись образы египетских божеств. История полученного 12-летней Вангой откровения в грозе и буре (ее подхватил смерч и отнес на сотни метров от дома, во время полета она ощутила прикосновение чьей-то ладони к глазам, а когда очнулась, пустые глазницы были запорошены песком) как будто раскрывает содержание 51 и 52 фраз из третьей главы «Книги Закона», написанной от имени Ра-Гор-Хута. Именно Гор - сын Исиды и Осириса, бог неба, царственности и солнца, явился Ванге в 1991 году (под именем «кики») в виде человека с головой сокола, в полном соответствии с каноническим текстом взойдя на престол свой на Востоке в час Равноденствия Богов.

А ровно за десять лет до явления Гора – в мае 1981 года - Людмила Живкова, вдохновленная очередным видением Ванги, отправилась в тайную экспедицию во Фракию, в горы Странджа, на раскопки некрополя египетской богини Бастет, в Новом царстве отождествлявшейся с Хатхор – супругой Гора. Спустя месяц Дама в тюрбане скоропостижно скончалась в возрасте 39 лет, настигнутая проклятием потревоженной богини-кошки. «Рерихианская» культурная госпрограмма была немедленно свернута, казенный кобальт Святослава Рериха - протеже Белой принцессы, повсеместно вытеснивший подлинную лазурную беспредельность, быстро выцвел и исчез со страниц журналов и стен выставочных залов, а звезда Богомила Райнова - великого трейдера «супермаркета религий», маститого криптократа и члена живковского Оккультбюро, практически в одиночку выполнявшего в Болгарии функции отдела масскульта Тавистокского института по формированию коллективного бессознательного, начала клониться к закату...



Экспедиция в неизведанное стала роковой не только для Людмилы Живковой, но и для Аввакума Захова. В своем «Последнем приключении» он принял участие в археологической экспедиции на Памир «по приглашению советского академика Румянцева» (книга вышла в один год с «сериалом» Милена Гетова; к тому времени тибетолог Румянцев был уже 10 лет как мертв, а по маршрутам рериховской Центрально-Азиатской экспедиции блуждала Людмила Шапошникова, но Гуляшки, получивший возможность публикации, очевидно, решил ничего не менять в тексте, написанном «в стол» после партийного разгрома, учиненного конкурентом Райновым) и... исчез. «Их экспедиция достигла индийской границы, потом приблизилась к границе с Китаем. И там Аввакум вдруг исчез. Когда пришло время возвращаться, он не вернулся, - рассказывает летописец Захова Анастасий Буков и добавляет: - Если он безвозвратно исчез — его пригласили за свой стол боги, чтобы он пиршествовал с ними. А ведь известно, что пиршество богов продолжается вечность. Когда вечности придет конец, Аввакум непременно вернется».

Чуть раньше рассказчик упомянул, что «прочитав про Памир, Аввакум почувствовал что-то вроде легкого головокружения, как будто это слово каким-то роковым образом было связано с его жизнью. Хотя Памир, в сущности, был ему чужд настолько же, насколько, скажем, водопад Виктория в Африке. Но ведь никто не знает, по каким неведомым дорогам блуждает  наша судьба!». Гуляшки в этом эпизоде прямо отсылает читателя к знаменитой суфийской фразе, на первый взгляд не обладающей глубоким смыслом, но повторяемой с таким усердием, что это поражает непосвященных: «Ищи знание, даже если придется отправиться в Китай». Как поясняет Идрис Шах, «Китай» - это кодовое слово для обозначения концентрации ума, являющейся необходимым условием суфийского развития (сконцентрироваться - значит соединить две сферы разума – Битос и Эннойю, привнести глубину внимания в намерение), а слово JaSS - производное от персидского корня слова «Китай» - означает «шпионаж». Cуфиев, отправившихся в разведывательную экспедицию в лазурную беспредельность путем Гурджиева и Захова, называют Шпионами Сердца...


«Восточный экспресс»



Запад для Боева закрыт, и он с видимым удовольствием принимает предложение начальства отправиться на Восток. Путешествие обещает быть увлекательным – ведь в однодневную командировку в Стамбул по следу Томаса Боев едет на «том самом «Ориент-экспрессе», который в былое время пользовался такой славой у любителей путешествий в страны Востока». Но и здесь впавшего в черную меланхолию Боева ждет разочарование: «Времена меняются, «Ориент-экспресс» не блещет комфортом, - брюзжит Боев, - К тому же на Балканах ныне социализм. И вот былой символ быстрого и удобного передвижения превратился в обычный и довольно захудалый пассажирский состав».



Милен Гетов чудом успел снять уходящую натуру: 19 мая 1977 года - через девять месяцев после телевизионной премьеры «сериала» –«Восточный экспресс» в последний раз отправился с парижского Лионского вокзала на стамбульский вокзал Сиркеджи. Об упадке железнодорожного маршрута, потерявшего к середине 70-х годов привлекательность даже для гастарбайтеров из Турции и Югославии, пересевших на личные автомобили, телезрители могли судить по разительным переменам в подвижном составе. Если в начале десятилетия, во втором сезоне сериала «На каждом километре», «Восточный экспресс» тянула красавица «Ламинатка» производства пльзеньской «Шкоды» (великолепный образец динамичного, нацеленного в будущее «брюссельского стиля» с эффектным использованием стеклопластика от чешского дизайнера Отакара Диблика, в 1968 году бежавшего в Италию), то в 1976 году в объектив камеры выпускника ВГИКа Христо Вылева попадают только унылые, покрытые пылью и патиной ушедших времен старые клячи – дизель-гидравлический локомотив венской «ЗГП», поставлявшийся исключительно в Болгарию, и один из трех первых электровозов Турецких железных дорог, закупленных у французского «Алстома» еще в 1955 году, самый «скучный» в долгой дизайнерской карьере Поля Арзанса.



 Даже загадочное убийство проводника Дечева происходит не на полном ходу, как в классике жанра (ведь теперь поезд «ползет и пыхтит, словно мучимый астмой, останавливается перед каждым кирпичом и обычно опаздывает от получаса до полусуток»), а в стамбульском отстойнике пассажирских составов «Халкали», в спальном купе, где чудом «уцелели некоторые потускневшие атрибуты былого уюта - бархатная обивка диванов шоколадного цвета, полированные наличники красноватого дерева, малиновое сукно на полу и отделанные кожей стенки, украшенные монограммами Кука».



«Ориент-Экспресс» медленно ползет через железный занавес, теряя время, как будто утрачиваемое в общей онтологической схеме и замещаемое пространством, вязким, удушливым и спертым, как застоявшийся воздух в спальном купе. «На Балканах ныне социализм», - напоминает Боев, теперь это часть периферийной Советской империи, которой архитекторами послевоенного мироустройства отведена роль катехона – мистической силы, сдерживающей наступление конца современного эона. Перед концом истории время сгущается и останавливается, Советский катехон зависает в безвременье на границе коммунистической вечности, которой, как стало ясно задолго до 1980 года – года неисполненных обещаний -  уже не суждено развернуться во времени. Эта Вечность, поглотившая эсхатологический и милленаристский пафос первых десятилетий коммунистического проекта, становится основным заклинанием для стран Восточного блока: «СССР-Болгария - дружба навеки» - отчеканено на юбилейной монете; «С Советским Союзом на вечные времена» - написано на постаменте памятника «Братство» в «Шервудском лесу» – парке у Главного вокзала в столице ЧССР; «Навеки Дружба - Freundschaft! Всегда мы вместе, ГДР и Советский Союз!», - дерут луженые глотки солисты ВИА «Самоцветы», пытаясь перекричать Манфреда Шмиделя в сопровождении хора и оркестра Министерства внутренних дел ГДР…



Преследующая Боева картина бесконечного распада, длящегося конца времен вызывает меланхолию как тоску по безвозвратно утраченной возможности вырваться из дурной бесконечности. Но если эсхатона – второго ли пришествия, восстания мертвых или коммунизма - не будет, значит, единственной возможностью спасения является не коллективный, а индивидуальный путь «знания» Бога.

...В 1966 году, когда Богомил Райнов громил новую книгу Андрея Гуляшки на партсобрании Союза писателей, в итальянской Мессине состоялся международный научный коллоквиум под названием «Истоки гностицизма», введший в широкий обиход полный корпус текстов Библиотеки Наг-Хаммади, а Антон Шандор ЛаВей основал свою Церковь Сатаны. Эмиль Боев был одним из тех, кто встал на явленные взыскующим личного спасения Искателям мистические, визионерские пути бегства из низшего мира катехона в трансцендентность: «Мне нечего больше терять. И это сознание высвобождает меня из вязкой тины нудных рассуждений. Мне больше нечего терять, для меня нет иного пути, кроме избранного, куда бы он меня ни привел». Путь Гнозиса ведет Боева туда же, куда и Захова – в Китай внутренней концентрации, во Внутреннюю Монголию духа, прочь от казенной «вечности» СССР, ГДР, ЧССР и т.п. «Когда вечности придет конец, Аввакум непременно вернется».


«Реквием по мерзавке»



«Я просто задыхаюсь в объятиях этих двух женщин, с одной стороны истерика, а с другой — меланхолия...», - откровенничает с Боевым, развалившимся в вольтеровском кресле своей холостяцкой квартиры, Боян (Иосиф Сурчаджиев), сын погибшего боевского напарника Любо «Дьявола» Ангелова, которому в равной степени досаждают подсевшая на морфий безумная мать Мария и суицидальная подруга Лили, aka «Мерзавка». Когда Искатель начинает просыпаться от наведенного Демиургом сна и прозревает вокруг себя и в своей телесной оболочке гигантское узилище – концлагерь и психбольницу, он не может не пройти искушения наркотиками, безумием и самоубийством, тем более в Болгарии, которую американские исследователи «географии счастья» признают самым печальным местом в мире. Вот почему, когда ментовской коллега Боева - злобный инспектор Драганов - пытается припугнуть наркомана Апостола, дружка Бояна, перспективой принудительного лечения в психиатрической больнице Курило, тот отвечает: «Для меня вся София - Курило... Весь мир...».

«Вот как? – удивленно спрашивает Драганов, - А кто в этом виноват, кто создал эту Курило, а, Апостол?». С такого вопроса, ставящего под сомнение реальность абсолютного, и начинается Гнозис, и меланхолия – путешествие через темную ночь души - может стать путем самопознания и обретения мистического знания. Боев, научившийся не отрицать, а ценить этот опыт внутренней тьмы, во время погружения в меланхолию испытывает, по его собственным словам, такое «чувство, будто стремится к чему-то гоpаздо более пpекpасному, что находится по ту стоpону темного туннеля ночи».



... Боев слушает Бояна вполуха, трет измятое лицо (на родине он отметил 44-летие, вступив, по собственным словам, в «несколько меланхоличный возраст») и недоуменно смотрит по сторонам: откуда в его казенной квартире это каминное кресло «с ушами», как будто перенесшееся сюда из иллюстраций к «Приключениям Аввакума Захова», почему на нем этот дурацкий велюровый халат с рантом, и что делает в его кровати, а точнее, «на твердом, как доска, диване», эта немолодая женщина, ровесница несчастной Дороти из «Большой скуки» («Мне тридцать три...» - говорит Маргарита. «Тридцать пять», — поправляю ее в уме»).

Боев с ужасом замечает, как его начинает затягивать «неповторимое чувство холостяцкого уюта». «Но у тебя же ничего нет!», - возражает Маргарита, бывшая пассия, вновь пытающаяся прибиться к импозантному секретному агенту. «Все, что мне может пригодиться – здесь, - отвечает Боев, - а если другим нужно больше, пусть собирают,я не возражаю. Некоторые представляют себе жизнь как теплый курятник, пардон, уютную квартиру, а я привык видеть ее как путь – встаешь на маршрут, который тебе определен, и идешь.
   - Господи, Эмиль! Ты так и умрешь как кочевник.
   - А кто не кочевник?
   - Другие ... Люди вокруг ... Те, кто не такие как ты ...
   - Другие ... –бормочу я, отпивая кофе. - Они только воображают, что не кочевники. Все мы приходим, проходим и уходим. Пришли с пустыми руками и уходим с пустыми руками. Значит,  важно не то, что ты за это время насобирал вокруг себя ...»

В Софии Боев вступил во вторую фазу познания, описываемую в Формуле Осириса как стадия Апопа-Разрушителя;  меланхолия его напрямую связана с утратой связи с т.н. «объективной реальностью», с восприятием ее как статичной, непроницаемой, неподвижной руинированной декорации, но проявляется не как капитуляция и депрессия (с самоубийством в итоге, как у Лиляны «Мерзавки» Милевой), а как демонический конфликт с навязанным ему вещным миром, как сознательное приближение озарения через преодоление Йесод.


«Наивный человек средних лет»



На первый взгляд Томасу не подходит характеристика, вынесенная в название повести, да и сам он таковым себя не считает (растерявшейся переводчице Майе Тарасовой пришлось даже дополнить самоаттестацию Томаса («Я и в самом деле ужасно сентиментальный человек») словами «и наивный», отсутствующими в оригинальном тексте). Богомил Райнов создал понятный каждому советскому читателю образ низкорослого, закомплексованного, вороватого, ищущего свою выгоду, но никак не наивного сотрудника спецслужб, этакой неприметной серой моли, служившей доносчиком еще в школе, сделавшей это своей профессией и терпеливо ждущей своего часа на вторых ролях. Но Томас, выглядящий в глазах окружающих «нелепым карликом в ботинках на шестисантиметровых каблуках» («Вы ведь по натуре сама безликость, - описывает Томаса его секретарша Мэри, - У вас серые не только одежда и манера поведения, но и чувства, если они вообще у вас есть. Вы обыкновенный средний подлец, вы средний служащий, средний карьерист и средний рогоносец»), действительно простодушно заблуждается в самом главном – он думает, что может стать исключением из закона синархии.

Недостижимая цель амбициозного парвеню - обмануть своих богатых хозяев, перестать быть профессиональным лакеем, служивым из низшей касты, таскающим каштаны из огня для брахманов. «Я не могу освободиться от гадкого чувства неудовлетворённости, которое шевелится где-то в глубине души, - признается Томас, вступивший в связь с женой своего начальника – атташе Адамса, состоятельного ВАСПа (в фильме эту сцену увлеченно разыгрывают известный актер и режиссер Иван Андонов, однофамилец Методи Андонова, и зеленоокая красавица Силвия Рангелова), - Я обладал этой женщиной, как лакей в отсутствие господина. И это вовсе не мешает лакею оставаться лакеем». Томас, продвигающийся наверх по спецканалам вертикальной мобильности, обнаруживает стеклянный потолок в тот момент, когда начинает думать о своей профессии как об Игре и самообучаться основам игровой мистики.



В заключительной серии второго сезона сериала «На каждом километре» довольный майор Деянов, разоблачивший шпионов, передававших секретные сведения за рубеж при помощи микроточек, вклеиваемых в тираж журнала «Болгарская музыка», благодарит участвовавшую в спецоперации молодую эстрадную звезду Эмилию Краеванову (все та же ослепительная Силвия Рангелова): «Спасибо, Эмилия! Для тебя это конец маленького приключения, а для нас - начало большой и скучной игры». Не случайно именно в «Большую игру» переименовали «Большую скуку» чехословацкие прокатчики; такое же название получила и советско-болгарская экранизация романа Юлиана Семенова «Пресс-центр».



Томас, как и всякий низовой сотрудник спецслужб, подвержен массовой суггестии – вере в ревностно охраняемые «секреты»: он думает, что добывает секретные сведения о могуществе Совета экономической взаимопомощи, хотя на самом деле используется своим заокеанским начальством как закладка в традиционно навязываемой американцами игре разведок – обмене псевдоинформацией, приводящей управляемую таким образом сторону к ложным выводам и заставляющей ее делать неверные ходы. В сериале «На каждом километре» об этих методах в разговоре с майором Деяновым проговаривается советский чекист Алеша Вершинин, под видом профессора Назарова отправляющийся в Париж на конгресс по суггестологии: «Ты еще не веришь, но суггестология становится все более значительной наукой».



Логоцентристская агентура Архонта в лице спецслужб надстраивает при помощи внушения одну несуществующую реальность над другой, завладевая массовым сознанием и закрепощая его имманентные ресурсы. Томас в этом смысле ничем не отличается от среднестатистического наивного человека средних лет – основного потребителя печатной продукции, исправно поставлявшейся коллегами Райнова по цеху приключенческого чтива. Содержимое альманаха «Подвиг», под завязку забитого военно-чекистскими байками – это, как хорошо заметил переводчик Райнова Собкович по другому адресу, «грязная политическая пропаганда, настойчивая проповедь мракобесия, в которой детективные сюжеты и авантюрные ситуации в них — только приманка». Принимать за чистую монету истории о подвигах гебни могут только гебефреники – большие дети, опекаемые и послушные, лишенные аттракторов, позволяющих распознавать подтекст, верящие в благость окружающего их мира. Эти носители утвержденного всесильным отцом - Демиургом когнитивного эталона («мы можем петь и смеяться, как дети») просто не способны проникнуть сквозь завесу Майи – умиротворяющей и усыпляющей матери, укрывшей от них жуткое зрелище господствующей в мире Тьмы. Таким онтологическим сиротой был и Найден Найденов, пока не услышал зов гностической женственности Лилит (Райнов не случайно дает ей разные имена: Франсуаз в «Господине Никто», Вивьен в его экранизации, Жанетт - в «Реквиеме...») и не бросил вызов миру в смертельно опасной борьбе за утончение своего духа и преодоление власти Демиурга.



Такими же сиротами, готовыми на все, лишь бы быть обманутыми, были и читатели «Подвига», безликие и безбытийные представители «шляпни» - советского инженерья, зажатого в экзистенциальные тиски между «гоблинами» (монстрами государственной машины) и «троллями» (посадской гопотой) – чужеродными хищниками, питающимися излияниями человеческой боли, плача и страха. Для большинства потребителей продукции «Подвига» - тихих эскапистов, брежневианских криптохолостяков, инвалидов быта СССР, грезивших по запретному вещному миру и украшавших застекленные полки «стенок» пустыми банками из-под неведомого импортного пива, отрыв от «реальности» заканчивался примеркой маски отважного разведчика Боева, наслаждающегося прелестями капитализма за счет откомандировавшей его Родины (носителей такой дегенеративной отчужденности Георгий Осипов, вернувший интерес постсоветского читателя к Богомилу Райнову, как-то назвал «карикатурными любителями стриптиза, заочными практикантами разврата»), то есть лишь иллюзией выхода в оффсайд, а по сути – все тем же участием в новой, но по-прежнему чужой игре.  И лишь немногие, возвращаясь из своих «почтовых ящиков» домой – к затрепанному томику «Подвига» - под плотоядными взглядами сбившихся в стаи утробно урчащих ментов и урлы, понимали: «Все, что мы можем сделать, это дисциплинировать свой ум до точки, где они не коснутся нас».

Вынужденное прозябание на постылой Родине стало для Боева именно таким уроком. Экстатическое приближение к Знанию имеет свой предел; с помощью одной лишь интроспекции нельзя распознать заложенные в сознании паттерны, контролирующие способ видения мира. Играя в одну чужую игру за другой, оставаясь в ловушке этих незримых завирусованных программ, невозможно достичь гностического пробуждения. Путь к просветлению ведет через концентрацию и дисциплину ума, апатейю осознания относительной истины. Только отказавшись от себя - перестав «вписывать» себя в «реальность», исключив себя из конструкции «реальности» - можно ускользнуть от объективирующего контроля мира Других и постичь Абсолют.



  • Post a new comment

    Error

    default userpic
  • 15 comments