moskovitza (moskovitza) wrote,
moskovitza
moskovitza

Моя маленькая боевиана - 5. Умирать – только в крайнем случае.



Для того, чтобы убедиться в том, что стриптиз –
гадость, нужно, как минимум, увидеть его.

Виталий Витальев, «Вечер в Сохо»,
журнал «Крокодил», 1990.


– Разведка? – спрашиваю я наивно. – Вы думаете,
что органы разведки будут тратить время
 на какую‑то торговлю наркотиками?

Эмиль Боев

  «Сохо - один из кварталов в центре Лондона, - с напускным безразличием оглядывается по сторонам Эмиль Боев, наконец-то вырвавшийся из цепких объятий Родины для выполнения очередного задания: ему предстоит сорвать планируемую ЦРУ (с использованием простодушной английской мафии в качестве «наживки») провокацию против Народной Республики Болгарии, - Одна банальная улочка в центре Сохо и один банальный тип, оказавшийся в центре нашего внимания».



Разумеется, Боев, заброшенный в лондонский лабиринт под видом отставшего от своего сухогруза болгарского моряка Петра «Питера» Колева, лукавит: действие очередной книги Богомила Райнова, вышедшей в 1976 году в пловдивском издательстве «Христо Г. Данов» и экранизированной Миленом Гетовым по горячим следам (телевизионная премьера - 15 мая 1978 года), разворачивается не на какой-то «банальной» улочке Сохо, а в самом сердце «квадратной мили порока» – пешеходном Уолкерс-Корте, где более 40 лет находился легендарный стрип-клуб «Рэймонд Ревюбар» (выведенный Райновым под прозрачным «псевдонимом» «Реммон ревю – бар») – флагман сексплуатационной империи британского «султана греха» Пола Рэймонда.



Если в предыдущих экранизациях боевианы эффектные заграничные локации (в основном, берлинские) задействовались эпизодически (элегантная станция метро «Клостерштрассе» у Ивана Терзиева или бетонные лабиринты шоппинг-молла «Европа Центр» у увлеченного «интернациональным стилем» Методи Андонова), то в двухсерийном телефильме Гетова «Умирать – только в крайнем случае» Уолкерс-Корт и его ближайшие окрестности становятся абсолютной визуальной доминантой, которую съемочная группа Болгарского телевидения, вырвавшаяся в августе 1977 года в ограниченную по времени и средствам экспедицию на берега папаши-Темза (телевизионный бюджет, по словам Гетова, составлял 3-4 процента от объема финансирования полнометражного кинофильма), задокументировала с таким усердием и в таком количестве отснятого материала, какого не найти и в архивах British Pathé.



Коста Цонев, неотступно преследуемый камерой Христо Вылева, смешавшись с «толпой, стекающейся сюда в полуденные и вечерние часы, и поджидающими ее туземцами - караулящими на тротуарах проститутками с сумочками под мышкой и сигаретами в зубах, крикливыми зазывалами кабаре, гомосексуалистами в вызывающих нарядах, мелкими торговцами порнографическими сувенирами и марихуаной, уличными фотографами и сутенерами», проходит через Уолкерс-Корт, ненадолго задерживаясь у афиши, зазывающей на «Фестиваль Эротики» - ежедневное шоу «Рэймонд Ревюбара», сворачивает на Брюэр-стрит, краем глаза взлянув на репертуар полуподвального хардкорного кинотеатра «Сохо Синема» и, оценив ассортимент лавки «Док Джонсон» («вся гамма извращений, от гомосексуализма до садизма, представлена здесь в разного рода вещественных пособиях для мастурбации и истязаний», - охотно поясняет Райнов), проскальзывает в «бутылочное горло» Гринс-Корта с книжными магазинами, в которых «господа в черных котелках и черных пиджаках, явившиеся сюда из ближайших контор, вдев ручки зонтов в карманы одежды, листают фотожурналы, доставленные из Дании, США и ФРГ», а оттуда - в тупиковую Питер-стрит с парой торговых лотков, подготавливающих беспечного фланёра к открывающемуся за углом - на Бервик-стрит - изобилию уличного рынка.



Снова и снова проходит Боев по этому маршруту, как будто пытаясь передать зрителю удивительные вибрации сердца Сохо, ныне растоптанного железной пятой девелоперов и джентрификаторов, и лишь изредка выбирается «за периметр»: на Лестер-сквер, чтобы «полюбоваться игрой новых реклам на фасаде» «Ипподрома», или на Карнаби-стрит, чтобы выцедить пинту выдохшегося лагера перед пабом «Голова Шекспира» (Боев, вспоенный пивом «Загорка», никогда не опускается до элей и стаутов, а гиннесс называет «отвратительным черным пивом с привкусом жженого сахара, представляющим собой самое большое лакомство среднего англичанина»).



Но всё когда-то заканчивается, закончилась и лондонская экспедиция болгарских кинематографистов, которые, сорвав на прощание со стены дома на Бервик-стрит уличную табличку, увезли ее на родину, чтобы прикрепить к выгородке декорации в студии «Бояна-филм», а Цонев – Боев - Колев пружинистой походкой болгарского морячка зашел в двери итальянского ресторана «Пиккадилли» на углу Грейт-Виндмилл-стрит и Смитс-Корта, и - - через секунду - - оказался в уже знакомых зрителю боевианы интерьерах бара «Фрегат» на болгарской черноморской Ривьере.



Если пять лет назад - в экранизации «Большой скуки» - старенький, 1962 года выпуска, американский джукбокс «JEL» компании «Rowe/Ami», чудом попавший на социалистический курорт «Солнечный берег», прокачивал стильный кубрик «Фрегата» завораживающим вокалом Карэн Филипп (Методи Андонов изменил бы себе, если бы амбивалентный хит Стивена Стиллза For What It's Worth, сопровождающий демонстрацию «Майклом»-Боевым навыков рукопашного боя, прозвучал в канонической версии «Буффало Спрингфилд», а не в психоделическом медитативном исполнении Сержио Сантоса Мендеса и его «Бразил '66»), то в картине Гетова, верного своим документалистским навыкам, он воспроизводит предсказуемые в унылой казенности хиты из британских чартов августа 1977 года - Sunshine After The Rain Элки Брукс и We're All Alone Риты Кулидж - реликты заканчивающегося музыкального безвременья середины 70-х (надо ли напоминать, что в двух шагах от Уолкерс-Корта – в клубе «Марки» на Вардур-Стрит – за полтора года до съемок «Умирать...» отыграли один из своих первых концертов «Секс Пистолс»).



Любая из этих и сотен им подобных песен легко заполнила бы музыкальный «водораздел между двумя порциями стриптиза, которые предлагает своим посетителям «Ева» - самое большое кабаре мистера Дрейка» - контролирующего весь (полу)подпольный бизнес Уолкерс-Корта английского мафиози, в доверие к которому мастерски втерся Боев – «Колев», в одиночку распутывающий международную сеть торговцев героином. За слащаво-сентиментальный песенный репертуар в «Еве» отвечает певичка Линда (Барбара Брыльска, которой уже приходилось петь чужим голосом в популярном советском ромкоме «Ирония судьбы»; на этот раз за кадром – Йорданка Христова), с которой Боев, назначенный Дрейком «смотрящим» за кабаре, вынужденно «обменивается теми обычными ласками, с помощью которых люди пытаются спасти себя от одиночества, причем нередко без особого успеха». «Я, как и Линда, не привык спать с чужими людьми, хотя, между нами говоря, не раз был вынужден это делать в силу необходимости», - привычно оправдывается «Питер» «Колев» перед Дрейком (непременный участник кино-боевианы Николай Бинев, загримированный «под Рэймонда», выступает в сопровождении «польской Бриджит Бардо», уроженки Львова Ирены Карел в роли Бренды), которому лишь остается признать то, что уже давно известно почитателям боевианы: «Дорогой Питер, я понял, что ваше хобби – не женщины, а шатание. Вы любите бродить по городу».



Но вместо того, чтобы «просто бесцельно расхаживать по улицам в кратких промежутках между частыми ливнями, окутываясь своеобразной атмосферой города, пропитанного осенней влагой и духом минувших эпох», «потягивать кофе то в одном, то в другом баре, стоя на углу, рассматривать толпу, разглядывать витрины или читать небольшие объявления, вывешенные дамами, которые предлагают свои услуги в качестве натурщиц, или джентльменами, нуждающимися в таковых», Боев вынужден проводить долгие часы во вверенном ему кабаре за самым ненавистным занятием - созерцанием стриптиза, этого «вечного номера обнажения жалкой плоти».



Стриптиз – личное проклятие Боева, настигающее его везде, куда бы он ни отправился. В парижском «стриптиз перманан» близ площади Пигаль перед секретным агентом «трясут бюстами и раскорячиваются несколько красоток с уродливыми фигурами и глупыми рожами, без особой, впрочем, надежды вызвать какой-либо другой эффект, кроме скуки и омерзения», в красном полумраке копенгагенской «Валенсии» «трясет грудями перезрелая красотка с отвислыми телесами» («Опять всё то же», - раздраженно цедит Боев сквозь зубы), в бернском кабаре «Мокамбо» «чересчур жирная представительница Ближнего Востока, которую кормит подвижность ее тазовых частей и живота, лихо вертит бедрами и увесистым задом под завывания усилителей, и телеса ее трясутся, словно желе». Но ни один из этих номеров, «столь же вульгарных, - по словам Боева, - как вульгарны и отталкивающи сами их исполнительницы», не вызывает у болгарского разведчика такого демонстративного отторжения как сценка, увиденная им в лондонском кабаре «Ева»:

«В интимном полумраке «Евы», пропитанном запахами дорогих сигар и дорогих духов, зажигается зеленый луч прожектора. Он выхватывает из темноты глянцевый круг дансинга. На этом круге, в перламутровом конусе света, начинается смертельная схватка женщины с огромной зеленой змеей. Борьба идет под протяжные завывания оркестра.
Зрелище в целом довольно противное; я ничего не имею против змеи – безобидной игрушки из зеленого плюша; но смертельная схватка оказывается, в сущности, страстным объятием, а обмен любовными ласками между женщиной и пресмыкающимся может служить духовной пищей только какому-нибудь сексуальному психопату».

...Чем дальше продвигается Искатель по пути Гнозиса, тем ревнивее он оберегает от непосвященных открывающееся ему тайное знание. Боев, памятуя о словах Гермеса, сказанных в третьей из «Речей к Асклепию» («Не позволено представлять такие таинства пред непосвященными»), горячо отрицает очевидное: в луче прожектора на сцене кабаре разыгрывается гностическая притча о сошествии Духа в сотворенный злым Демиургом земной мир. Змей–Люцифер, носитель света, посланник истинного, непознаваемого Бога, оплодотворяет Еву своим дыханием. Богоборцу Каину, рожденному в этом союзе плоти созданного мира и Духа, искатели Гнозиса обязаны золотым правилом: «Нет никакого закона и нет никакого судьи». Только освободив себя от низшего Бога и его нечистого творения, отказавшись от заповедей Творца и убив его душу, превратив себя в чистый Дух, можно обрести подлинное бодрствование и неприкосновенность в преобразованном физическом теле. Трансфигурация предстает как разоблачение плоти, как обнажение, ибо узнанная нагота «тела» предваряет облечение во славу. Как сказано у Филиппа, наги именно те, кто носят плоть, те же, кто разоблачается до наготы, - те уже не наги.

Но стриптиз – к ужасу Боева - не является обнажением:  это еще один заслон архонтов на пути Эпинойи света, это разоблачение, которое не разоблачает, видимость, через которую ничто не видится. Женщину невозможно раздеть, ее нагота представляет собой набор символов, уводящих во власть знаковой эквивалентности; под снимаемыми один за другим покровами нет ничего, тело многократно описывает само себя, возвращается само к себе, завораживая зрителя этой субстанцией небытия. «От женского тела тянет леденящим холодом», - восклицает Боев. Стриптиз оказывается смертельной ловушкой, поманившей обещанием абсолютно нагой Истины и замкнувшей взгляд Искателя в созерцании чужой неполноты, в оцепенении перед немыслимостью отсутствия. Разоблачение как поиск Истины подменяется фетишем – отрицаемой, зачеркиваемой, вытесненной тайной, зацикленностью на собственной идентичности. Так Боев возвращается к уроку, полученному во время недавнего прозябания на Родине: только исключив себя из конструкции «реальности», открыв глаза на собственную неполноту и амбивалентность, вырвавшись из чар навязанной идентификации, можно вернуть себе право на Игру желания.

«Исконное право человека – искать выход именно в нужном направлении, а умирать, как гласит мой личный девиз, только в крайнем случае», - настойчиво повторяет Боев. Благодаря полученному в кабаре «Ева» инсайту болгарский агент начинает понимать, что начальство послало его на очередное задание как «шпиона смерти» в средневековом Китае, цель которого – обеспечить собственной жизнью мнимое разоблачение - «операцию прикрытия» в интересах своих хозяев. Только играя в чужую игру, послушно идя в навязанном тебе направлении, можно всерьез верить россказням генералов ПГУ ГБ НРБ о том, что действительная цель ЦРУ - устроить «большой скандал и политическую сенсацию», доставив на болгарском судне пятнадцать килограммов героина в Западную Европу, а потом, «устроив засаду в условленном месте, конфисковать наркотик, поднять шум в печати и обвинить болгарских коммунистов, что они хотят отравить свободный мир».



Но и разуверившись в этих историях, можно вновь оказаться в чужой игре, например, попытаться выиграть время, предложив свои услуги тем, кто контролирует болгарский наркотранзит – ЦРУ в лице агента Мортона. «И внешность у него не отталкивающая, - уговаривает себя Боев, понявший, что стал разменной монетой в борьбе спецслужб - операторов разных транзитных маршрутов - за объемы трафика и своих комиссионных, - Мортон даже как‑то располагает к себе вежливостью, обходительностью, мягким голосом и выражением лица, на котором светится благосклонное участие». Но «симпатичный» Мортон, сыгранный странно похожим на Бориса Сичкина ветераном болгарской сцены Андреем Чапразовым, участником первой экранизации приключений Аваакума Захова (телеспектакль «Дождливой осенью» вышел на голубые экраны еще в 1963 году),не случайно разъезжает по Лондону на «похоронном» Даймлер Лимузине. Кажется, что выхода нет: как только «товар внушительного веса» («Ведь пятнадцать килограммов героина совсем не безделка», - говорит исполненный пиетета перед масштабами акции Боев) пройдет по подговленному каналу, использованный по назначению «шпион смерти» просто обречен на исчезновение. «Мне необходимо хотя бы на короткое время оторваться от своих преследователей и заняться решением задачи, которую я, возможно, позднее не буду в состоянии решить», - рассуждает Боев, обозревая вместе с читателями и зрителями открывающееся ему поле возможностей...



...Русский перевод повести «Умирать – в крайнем случае» пришел к читателям с опозданием: он был напечатан в двух последних номерах альманаха «Искатель» за 1985 год (примечательно, что публикация советского корпуса боевианы завершилась не в «Подвиге», а в другом издании медиа-колосса «Молодая гвардия» - приложении к журналу ЦК ВЛКСМ «Вокруг света» с неслучайным названием: именно так – искатель, талиб, the Seeker - называют вставшего на духовный путь в суфизме). 6 февраля того же года болгарские власти показательно сожгли 15 килограммов впервые – и неожиданно для сторонних наблюдателей - конфискованного ими героина на глазах у сотен журналистов, собравшихся в Софии в рамках акции «Вклад Болгарии в борьбу с контрабандой наркотиков». А 27 мая 1986 года в доках Роттердама встал под разгрузку пришедший из Ленинграда (через порт приписки – Ригу) советский сухогруз «Капитан Томсон», на борту которого голландская таможня обнаружила 220 килограммов чистого героина – рекордное для Европы количество, в 15 раз превысившее объем уничтоженного «на камеры» болгарского транзита.

За десять лет, прошедших с написания Райновым повести, представления болгарских спецслужб о «среднем» размере транзитного груза, который можно предъявить общественности с пропагандистскими целями, практически не изменились  (именно такой объем - 15 килограммов героина - планировал Боев к переброске через Варненский порт в середине 70-х), при том, что годы эти были непростыми для Балканского наркотрафика. К 1975 году Турция под давлением США полностью прекратила выращивать опиумный мак, поставив под угрозу позиции Болгарии как крупнейшего перевалочного центра героина в Европе, упрочившиеся после недавнего разгрома «французского маршрута». Некстати случившийся приход к власти проамериканских (т.е. готовых сворачивать собственное производство героина в интересах кураторов латиноамериканского региона) диктаторов в Пакистане и Афганистане, а также иранская революция, казалось, похоронили надежды болгарских чекистов на замещение турецкого товара поставками опиатов из стран «Золотого полумесяца». И именно в это время британские власти, не готовые уступить американским спецслужбам монополию на мировом рынке героина, ввели советские войска в Афганистан. Доблестные советские аскари героически выполнили поставленную начальством метрополии боевую задачу, разбомбив ирригационную систему Афганистана, без которой стало невозможным выращивание традиционных культур, унитожив 10 процентов населения страны и вынудив оставшихся сконцентрировать усилия на разведении опийного мака (за 10 лет советской программы агрозамещения производство опиатов в Афганистане выросло почти в 8 раз).

Целью масштабного реадминистрирования производства героина в Золотом полумесяце и путей его европейского наркотрафика в середине 80-х было обеспечение британской монополии в регионе. Советской номенклатуре, проявившей было инициативу не по чину и организовавшей переброску афганского героина самолетами военно-транспортной авиации на подмосковные аэродромы и ее дальнейший транспорт через балтийские порты, быстро указали на ее место (подручный никогда не станет даже младшим партнером) и тему замяли: волна, поднятая публикацией конкурентов в «Вашингтон пост» о наркотерроризме СССР и КГБ против Запада, быстро сошла на нет, расследовавший дело о роттердамской контрабанде комиссар Риккардо Боччиа, готовый уже назвать грузополучателя  – одну из множества внешторговских «прокладок», работавших через совместную советско-голландско-бельгийскую «Трансворлд Марин Эйдженси», ушел в тень, сухогруз «Капитан Томсон» покинул порт на следующий день после скандальной разгрузки, а участники легендарного нарко-перехода  из ЛатМП получили в подарок памятные значки.



Болгарские товарищи, не располагавшие военно-транспортными мощностями своих советских коллег, традиционно использовали для транзита героина грузовики международных перевозчиков, участвующих в системе TIR . Не случайно в конце эпизода боевианы «Синяя беспредельность» Боев и Борислав топчутся и мечтательно курят именно рядом с парком таких рефрижераторов, оператором которых выступала государственная компания «Кинтекс», к концу 70-х годов контролировавшая почти 50% болгарского наркотранзита с турецкого и ближневосточного направлений. Американская атака на гебешный «Кинтекс», начавшаяся в 1983 году с серии публикаций в «Нью-Йорк таймс» и «Уолл Стрит Джорнал», обвинивших болгарские спецслужбы в использовании средств от транзита героина для закупки европейского оружия и поставки его на Ближний Восток, и через год достигшая пика (Резолюция Конгресса от 1 октября 1984 года прямо обвинила болгарское правительство в использовании Таможенной конвенции о международной перевозке грузов с применением книжки TIR с целью незаконного трафика наркотиков, оружия и поддержки терроризма), была погашена встречным огнем – тем самым софийским костром из 15 килограммов героина. Осторожные болгарские гебисты сохранили свою долю в транзите и размер комиссии (10% от стоимости товара), их амбициозные «старшие братья», получив взбучку от начальства из метрополии, отправились дальше накачивать афганский узел по многократно обкатанной схеме: создать локальный конфликт, ведущий к дефициту денежных средств, завезти оружие для военного разрешения конфликта, обеспечить условия для выращивания наркотиков, наладить бартер оружие-наркотики.

В 1985 году у читателей альманахов «Подвиг» и «Искатель», волею криптоколониальных набобов оказавшихся рабами-заложниками этих бизнес-схем, выбор был невелик:  контролировать периметр маковых плантаций от набегов конкурентов (в одной только провинции Нангархар, позднее прославившейся благодаря «картонной дурилке» Бен Ладену, за первые пять лет «Афганской войны» под доброжелательным патронажем 66-ой отдельной мотострелковой Выборгской ордена Ленина, Краснознамённой, ордена Александра Невского бригады производство опиатов выросло в 4 раза) или защищать от них же ключевые маршруты, используемые для встречного транзита советского вооружения и афганских наркотиков (т.е. вести бесконечный «бой» за Пянджшер и перевал Саланг).

Десятилетием раньше у Боева, оказавшегося «шпионом смерти» в заложниках у своего начальства, выбор был, казалось бы, такой же никудышный: просить защиты у английских бандитов – розничных торговцев или у ЦРУшных контролеров - оптовиков. Но Богомил Райнов и Милен Гетов дают своему герою и тем, кто следит за его похождениями, щедрую подсказку, оставляя в повествовании зияющую дыру: несмотря на то, что местом действия выбран Лондон, в поле зрения Боева вообще не появляются английские представители правопорядка, за исключением традиционно коррумпированного участкового инспектора полиции, прикормленного Дрейком, и парочки патрульных бобби, глазеющих на афиши «Сохо Синема», зазывающие на очередную артхаусную поделку Валериана Боровчика.



Даже в лондонских доках, где у Боева забита последняя решающая стрелка с ЦРУшниками, царит подозрительная тишина, хотя в это время здесь - на живописных руинах, прорастающих будущими Доклендс (только что открытый мегаломанский комбинат общественного питания «Диккенс Инн» в Сент-Кэтринз-док уже облеплен туристами, а строительные бытовки у шлюзовой камеры еще не убраны) -  было не протолкнуться от мужественных экранных полицейских и агентов спецслужб.



Прямо напротив заброшенных складов причала «Бритиш энд Форин Уорф», куда громилы Мортона привозят Боева, полутора годами раньше устроили безобразную перестрелку с дерзкими оззи детектив-инспектор Риган и сержант Картер. Но именно сейчас – в августе 1977 года, когда съемочная группа Милена Гетова решилась на вылазку в Лоуэр-Ист-Смитфилд, - летучий отряд Скотланд-Ярда куда-то улетучился (очень скоро Джек Риган отправится бродить по боевским местам – Уолкерс-корту и Питер-стрит, обдумывая свою жизнь после «Суини»), а Профессионалы из «секретной “секретной службы”» CI5 еще не подтянулись - деликатный Коули предпочитает следить за боевской «разборкой в Уоппинге» с южного берега, из полуразрушенного Чемберс-Уорф в Бермондси, где у него назначена встреча с агентом Люблянки Григором Яшинковым, а Дойл с Боди гоняют на моторках чуть восточнее, на Айл-оф-Догс, в просторной акватории доков Ост-Индской компании.



Ост-Индская компания, созданная Британской короной, столетиями утверждала собственные порядки в мировой наркоторговле, а выросшие из ее бизнес-структур секретные службы пользовались привилегией монопольных операторов наркотрафика, обеспечивавших лондонскому Сити реальный контроль над эмиссией и максимальную эффективность кредитного мультипликатора через серые оффшорные трансферты. Боев использовал выигранное им «короткое время» и оставленный в повествовании зазор, чтобы выйти на «скрытого» суверена, минуя как свое гебешное начальство, действующее в интересах болгарских бонз, так и бюрократические спецслужбы «первого уровня», выступающие номинальной ширмой тех структур, которые выстроили и ввели в эксплуатацию схему международного наркотранзита, каждый страновой отрезок которой обслуживается завербованными среди местной номенклатуры двойными агентами. Подчеркнуто неуместным и неряшливо скомканным хэппи-эндом Райнов дает понять: в обмен на переданные «суверену» сведения об образовавшихся в схеме «дырках» Боев получил не только жизнь, но и немного неконвенционального знания, без которого невозможно самопробуждение.


  • Post a new comment

    Error

    default userpic
  • 4 comments