moskovitza (moskovitza) wrote,
moskovitza
moskovitza

Categories:

Моя 10-ка лучших фильмов о карго-культе - 1

28.67 КБ
В последнее время только самые стойкие комментаторы окружающей «действительности» не поддались соблазну сравнить сакрализацию «западного образа жизни» и фетишизацию связанного с ним потребления с культом карго, распространенным среди народов Полинезии и Микронезии. В адепты карго-культа, понимаемого как тщетное стремление аборигенов имитировать социальные и культурные практики больших белых людей, записывают всех – от организаторов «демократических выборов» до «рок-музыкантов», от экстатических потребителей роскоши до деятелей кинопроцесса. К сожалению, в полемическом задоре часто забывается, что культ карго – это не только и не столько желание обладать артефактами чужой культуры без понимания технологий их производства и функциональности. Это в первую очередь вера миллионов людей в воскрешение предков и восстановление ими утраченной по вине больших белых людей справедливости. Вот почему я решила составить свою 10-ку лучших фильмов о карго-культе – фильмов, дающих зрителю надежду на перерождение мира и наступление новой космической эры изобилия и блаженства.

1. Миклухо-Маклай.

Вряд ли найдется человек, готовый поставить под сомнение цивилизующее влияние, которое оказали русские этнографические экспедиции на меланезийские и полинезийские народы. Ведь именно отважный путешественник Миклухо-Маклай подарил вечно жующим бетель аборигенам Папуа первую курицу и научил их разбодяживать жевательную смесь куриным пометом, как это делают миллионы любителей насвая на просторах большой родины знаменитого русского этнографа. Но картина, поставленная в 1947 году на Московской ордена Красной звезды киностудии научно-популярных фильмов патриархом русской кинорежиссуры Александром Разумным (через восемь лет он попрощается со зрителем удивительным зомби-чиллером «Случай c ефрейтором Кочетковым»), рассказывает не только об этом – это история приобщения полинезийцев к главной тайне Русского мира – философии общего дела.

…Прошло три месяца после высадки экипажа российского корвета «Витязь» на побережье залива Астролябии, прежде чем папуасы решились спросить Миклухо-Маклая (популярный Сергей Курилов, запомнившийся зрителю в роли морского капитана из шедевра блэксплуатации «Максимка»): «Почему, чтобы съесть кокос, русские матросы срубают пальму под корень?». Тогда-то, чикая бетель, героический исследователь и рассказал аборигенам о смысле русской глубинной свободы. Унылой маржиналистской расчетливости английских колонизаторов русские моряки противопоставили ошеломительную экономию траты, а частичной экономии больших белых людей, которую великий глашатай Русского мира, скромный библиотекарь Румянцевского музея Николай Федоров называл иудиной наукой – (все)общую экономию, экономию общего дела. Ведь подлинная свобода дается только в уничтожении, сущность которого – потреблять без выгоды то, что могло бы сохраниться в последовательности «полезных» дел, как написал в год выхода «Миклухо-Маклая» на экраны другой безумный библиотекарь. От русского путешественника папуасы узнали, что небо и звезды населены душами предков, которым на самом деле принадлежат вещи и блага сего мира. «Человек с Луны» (так, по мнению Маклая, путавшегося в местных наречиях, называли его туземцы), рассказал, что единственный способ получить эти богатства – сделать потребление истреблением, принести в дар предкам самих себя, чтобы в виде космической пыли выйти за пределы земной сферы и там соединиться с воскресшими отцами в мире абсолютного изобилия. Режиссер Разумный показывает, что за «прекраснодушными» идеями Миклухо-Маклая о создании Папуасского союза – сообщества народов, архаическое чувство которых не затуманено практическим рассудком и христианской рефлексией – стояло нечто большее, чем игра в самоанский коммунизм на базе местных общин-аинга и русских общин-артелей. Пройдет несколько десятков лет после экспедиции Маклая, и идеи тотального воскрешения мертвых (обращения гниющих веществ в живые и здоровые тела) и заселения космических миров как вновь обретенного Рая овладеют сотнями миллионов умов по всей планете.

2. Мичурин

В 1917 году, когда меланезийские папуасы пытались поделиться с незадачливым польским антропологом Брониславом Малиновским историями о воскрешении предков и пришествии Золотого века, услышанными ими от Миклухо-Маклая, идеи Папуасского союза и Общего дела триумфально восторжествовали на 1/6 части суши. Освобожденные народы России перешли от привычных стратегий прореживания к подлинной патрификации: в короткие сроки предстояло разложить как можно больше человеческих существ на элементарные частицы - те самые основные начала, из которых затем, по учению Федорова, должно было производиться тотальное воскрешение к новой жизни… Уже в 1920 году нарком земледелия Середа выбил ногой двери Мичуринского опытного питомника, где безумный железнодорожный служащий проводил свои опыты в области репрессивного растениеводства, и организовал на его базе Селекционно-генетическую станцию. Эпизод этот стал центральным в байопике, над которым знаменитый режиссер Довженко работал на "Мосфильме" долгих пять лет (картина пришла к массовому зрителю в 1949 году). Самоучка из захолустья, посвятивший большую часть жизни бесплодным попыткам вырастить «тамбовский персик», становится на глазах зрителя одним из жрецов карго-культа. Довженко показывает, что отчаянная неспособность Мичурина (и миллионов его соотечественников) к окультуриванию растений - результат кражи большими белыми людьми сокровенных знаний, завещанных предками аборигенам-анимистам. В этой ситуации папуасам остается лишь обратиться за помощью к населяющим небеса духам умерших. Не случайно великий пророк Русского карго Федоров любил повторять крестьянскую пословицу: «Не земля нас кормит, а небо». Довженковский Мичурин (кинодебют немолодого театрального актера Григория Белова, принесший ему Государственную премию) отстаивает эту доктрину в спорах с садовым сторожем Терентием, который по-стариковски привязан к маньяку-профессору, но не понимает глубинных основ патрификации. «Земля есмь, и отхожу в землю», - бормочет умирающий Терентий, пока Иван Владимирович суетливо складывает ему руки на груди. Терентий не знает, что (пере(вос))питание растений голодом и холодом («golod i kholod» – как трепетно затранскрибировал название мичуринского метода Батай в «Проклятой доле», вышедшей из печати в год премьеры «Мичурина») - лишь первый этап тотальной яровизации, целью которой является принуждение всего живого к переходу в новое, наилучшее состояние – от вегетативных гибридов–ублюдков (знаменитая мичуринская вишня «Надежда Крупская») к элементарным частицам среды, из которых и произойдет счастливое воссоздание к новой жизни. За аффектом насилия, так воодушевившим туземцев, Довженко и его герой прозревают жертвенный дар народа предкам во имя полной и окончательной победы над смертью и триумфа подлинной соборности («Коли погибать, так всем погибать» - гласит еще одна любимая Федоровым русская поговорка). Только слепившимся в коллективное тело колхозникам под силу покрыть зябью яровой клин, уничтожив во имя искупительного торжества голода и гнили последние из прижившихся на бесплодной земле агробиоценозов и, презрев царство комфорта и «сытой гастреи» больших белых людей, воскреснуть к новой жизни в космических мирах. "Вы не верите ни в бога, ни в Дарвина. Во что же вы верите?" - кричит, брызгая слюной в лицо Мичурину, профессор Карташов (Федор Григорьев, параллельно снимавшийся в "Миклухо-Маклае"), а жрец карго гордо отвечает: "Я верю в народ!"

3. Русский сувенир.

«Мичурин – вот кем они заменили бога!» - восклицает шотландский священник Джон Пиблс (легендарный Эраст Гарин), разглядывая портрет народного академика, выставленный в красном углу избы сибирского колхозника Егоркина (красноярский актер и писатель Георгий Бударов, не понаслышке знавший жизнь таежных охотников). Пиблс и его случайные попутчики - американский миллионер Скотт с личным секретарем Смитом (изрядно помятые всенародной любовью Андрей Попов и Павел Кадочников) и итальянская графиня Мария-Пандора Монтези с личным психоаналитиком Адамсом (роскошная Элина Быстрицкая и импозантный Александр Барушной) – оказались в охотничьей заимке не по своей воле. Самолет, на котором интуристы летели из Владивостока в Москву, потерпел крушение посреди сибирской тайги. Выведенные из таежной глухомани «случайно» оказавшейся в грузовом (или конвойном?) отсеке самолета загадочной юной красавицей Варварой Комаровой («нестареющая» примадонна русского кинематографа Любовь Орлова), изъясняющейся на характерном «речекряке» («ути-ути-ути»), эксцентричные иностранцы, забыв о делах, отправляются в изнурительный многодневный анабазис по макету небесного СССР, который в натуральную величину разворачивают прямо под их ногами неутомимая Варвара и ее помощники. В этом удивительном бурлеске, поставленном великим режиссером Александровым по собственному сценарию на «Мосфильме» в 1960 году, пожалуй, впервые показано, что построение коммунистического рая на земле является лишь симулякром, причем призванным не онтологизировать коллективное воображаемое советского народа, а скрыть от назойливого взгляда больших белых людей общее дело последователей карго-культа - аннигиляцию всех форм земной жизни с целью воскрешения среди предков в неведомой и невидимой глазу звездной дали. Перед скептически настроенными интуристами, совершающими подконвойную транспортировку из сибирского острога в московский Кремль (надо ли напоминать, что - по Федорову – русская земля собирается именно кремлями и острогами, ласково именуемыми им острожками) разворачиваются фиктивные пространства готовности к встрече.

Предложившая себя в экскурсоводы (конвоиры?) Варвара заманивает «путешественников поневоле» в декорации, призванные симулировать пространства репрессивной нормализации (веселые геологи пиршествуют в казематах сибирского острога, обернувшегося центром пенитенциарного туризма) и вызывать в памяти истории об ужасных ирригационных цивилизациях (молодой энергичный министр – бюрократ гидравлической мегамашины, мечтающий затопить сушу и осушить море - лично руководит экстатическим строительством Братской ГЭС). Но режиссер Александров и благодарные зрители, в отличие от доверчивых интуристов, видят, как из-под симулякра небесного СССР синей мнемотехникой татуировок, наколотых пунктиром на коллективном теле, проступает сетка пунктов предстоящей эвакуации к предкам - пунктов мобилизации, сбора и этапирования, эвакопунктов и призывных пунктов, лагпунктов и отдельных лагерных пунктов (ОЛП), приемников-распределителей, сборных отделений и совсем уже загадочных опорных пунктов охраны общественного порядка (ОПООП). Как выясняется в конце фильма, симулякром является не только земля, но и небо – именно инженеру Варваре Комаровой и ее команде поручено ответственное дело – каждый вечер зажигать искусственные кремлевские звезды на грязном брезентовом небосводе, растянутом над Кремлем. Эта огромная сфера - рукотворная Московица - призвана скрыть от непосвященных глаз приближение космических аппаратов с предками, которые и заберут собранный в пунктах эвакуации человеческий материал в бесконечный Рай воскрешения. «Наша задача состоит в том, чтобы эти звезды горели всегда, - говорит Варвара ошарашенным интуристам, собравшимся у электронной панели кремлевских звезд. И, показывая на стрелки курантов, замершие на отметке 12 часов, с гордостью добавляет: «Вот так идет кремлевское время!».

4 Два воскресенья.

«Вот, премию получил. Как посоветуете, деньги на книжку положить, или в облигации?», – озабоченно спрашивает старик с авоськой у Люськи, контролера сберкассы нового города Радиозаводска, строящегося посреди сибирской тайги. «Я бы на вашем месте их потратила, - отвечает Люська (очаровательная Людмила Долгорукова), - Подарки бы купила». Так опытный режиссер Владимир Шредель и начинающий сценарист Анатолий Гребнев заканчивают свой фильм, вышедший на экраны в 1963 году и, ставший, пожалуй, первой попыткой рассказать средствами кино о феномене русской экономии дара. Радостная экстатика чистой траты, полный отказ от ограниченной экономии благ – вот что манифестирует поступок Люськи, выигравшей в денежно-вещевой лотерее не что-нибудь, а нейлоновую шубу (бесполезный предмет, традиционно использовавшийся в то время в ритуальных дарах), взявшей выигрыш деньгами и потратившей их на два воскресных перелета из Сибири в Москву и обратно. Люськина история не случайно начинается в строящемся городе посреди Сибири – городе, первоначально называвшемся «308-ой километр», как доверительно сообщает за кадром голос знаменитого ленинградского актера Владимира Рецептера. 308-ой километр – конечно же, название не города, но лагпункта – подконвойной остановки, место которой всегда кажется необязательным, но подчиняется законам номадической машины всеобщей эвакуации - единственного способа территориализации Русского мира. Как известно, начиная с 1956 года, после визита Н.С. Хрущева в Великобританию и его знакомства с английским крупнопанельным социальным жилищным строительством, во исполнение Закона о новых городах (New Towns Act) поверх кочевых стоянок стали строиться чуждые Русскому миру временные симулякры фабричных городов, получивших название «голубые города». В таком новом городе, с неясной целью построенном посреди тайги, иностранных гостей из фильма «Русский сувенир» радушно спаивал психоделический рабочий-новосёл Сафонов (яркая роль начинающего Бориса Новикова). В общежитии такого же города – сибирского острога, в котором по непонятным причинам решено было разместить крупнейший радиозавод, живет и героиня «Двух воскресений» Люська.

«Вы жили когда-нибудь в таком доме, где человек никогда не остается один?», - спрашивает Рецептер, и зритель вспоминает пророческие слова Федорова: «Наш дом будет самостоятельною клетью с вышкою для молитвы и воспитания». Из привычного пространства надзора (вышка) и репрессивной нормализации (воспитание) Люська попадает в поезд («Вы видели когда-нибудь поезд, в котором не было бы много народу?» - спрашивает Рецептер) – пропитанную Русским духом – терпким запахом камеры сборного отделения («сборки»)- среду обитания перемещенных лиц, номадов кочевой машины эвакуации, трамбуемых в эшелоны, конвои, вагонзаки, следующие ссыльными трактами к месту жертвенной траты. Из поезда Люська пересаживается в самолет (традиционный символ сверхскорости, разрывающей иллюзию оседлости и предвещающей космическое обновление – героиня Любови Орловой в «Русском сувенире» на недоуменный вопрос интуристов: «Как вы оказались в Москве раньше нас?» отвечает – «Брат меня примчал на самолете завтрашнего дня») и улетает на один воскресный день в Москву. И тогда зритель узнает в Люське, зябнущей в жестяном накопителе на взлетном поле провинциального аэропорта и с трудом отрывающей ноги от липкого пола зала ожидания чуда на страшных путях сообщения, ту самую Русскую мироносицу, о которой писал Федоров - отвергнувшую дар, подносимый промышленностью (нейлоновую шубу), и бегущую из созданного на месте Острога фабричного города в главный из Кремлей, хранящий в ожидании воскрешения мощи главного из Предков. Люськино возвышение в потлаче - отказе от экзотического бессмысленного украшения («Нейлон все-таки плохо греет»,- говорит люськина коллега) – не случайно совершается в Москве. Именно так – «максва» - до последнего времени называли свои большие племенные и межплеменные потлачи квакиютли, очевидно, позаимствовавшие это название – как и сам институт - у русских путешественников, первыми, как отмечал еще Мосс, вступивших в контакт с индейскими племенами северо-запада Америки. «Я тратить приехал!» – восклицает единомышленник Люськи (Михаил Глузский), приехавший в Москву на свой большой потлач, и в ответ на недоуменное: «Ну потратите, а потом что?», отвечает - «А ничего! Мне ничего и не надо, я сам из Магадана, может, слыхали?». Но потлач с духами мертвых невозможен, как и потлач с богами, которые дали все и однажды могут забрать все обратно, напоминают создатели картины - ведь Долг перед предками неоплатен, и ни один встречный дар не может быть ему эквивалентен. Впрочем, Люська, оказавшаяся на мифическом потлаче духов в потустороннем мире Кремля, расплачивается за свой жертвенный отказ от нейлоновой шубы «всего лишь» мучительной невстречей с юным строителем из Ангарска Володей (ленкомовец Владимир Корецкий) …«Последний раз я так смеялась в 47-ом году», – неожиданно признается посреди фильма усатая заведующая сберкассы Мария Феоктистовна Смирнова (усатая Татьяна Панкова). Так благодарные создатели картины возвращают зрителя в год премьеры «Миклухо-Маклая», картины, открывшей в кинематографе тему экономии дара .

5 Самолеты не приземлились

В 1963 году, когда режиссер Загид Сабитов запустился на студии «Узбекфильм» с картиной «Самолеты не приземлились» по сценарию знаменитых Льва Аркадьева и Александра Филимонова, мир больших белых людей добродушно смеялся над незадачливыми последователями культа карго из суперпопулярного шокьюментари "Mondo Cane" итальянца Якопетти. Перед опытным Загидом Зарифовичем стояла непростая задача – его картина должна была стать достойным ответом дельцам от антропологии, считавшим карго-культ очередным проявлением идолопоклонства перед Западом, якобы свойственного отсталым и примитивным (как цинично называют их западные этнографы) колониальным народам. По цензурным соображениям действие фильма было перенесено в некую ближневосточную страну, где американские военные строят авиабазу на отнятой у бедных крестьян земле. Трое подростков – Фархад, Юсуп и Мирза (Леонид Сенченко, Нурали Латыпов и Семен Мордухаев) видят, что от присутствия американских бомбардировщиков их жизнь лучше не становится: груз с заветной кока-колой, который заботливые предки посылают декханам, попадает из стальных птиц прямо в руки англо-саксонских колонизаторов. И сердца пареньков переполняются ненавистью к большим белым людям, в полном соответствии с заветом Николая Федорова: «Нужно, чтобы все английское сделалось для нас ненавистно». Неслучайному зрителю, равнодушному к поделкам Якопетти и Ко, фильм Сабитова дает понять: не идолопоклонство перед Западом, а рессантимант – вот что является движущей силой карго-культа. Идололатрия – как учит пророк Русского карго Федоров – суть такое же искажение культа предков, как и идеолатрия. Антиколониализм – это не просто борьба за освобождение туземцев от иноземного ига, но расчистка места для космических аппаратов, на которых прилетят предки, чтобы забрать груз всеобщего воскресения. Для построения суверенной цивилизации недостаточно прогнать больших белых людей, нужно еще совершить ритуал последней траты, полного и окончательного истребления, чтобы изгнать скверну белого человека с его тягой к референтному обмену и слепой верой в чудеса эквивалентной экономии… Памятуя об этих незыблемых устоях карго-культа, толпа туземцев-патриотов, ведомых отчаявшимся Фархадом, чью сестру Амиру обесчестил американский летчик Гарди (мощный Георгий Шевцов), под величественную музыку известного узбекского композитора, автора Государственного гимна страны Мутаваккиля Бурханова захватывает летное поле и своими телами закрывает посадочные полосы. В 1964-ом премьерном году восторженные зрители повторяли вслед за героями и создателями картины: «Американские самолеты здесь больше не приземлятся – здесь приземлятся космические корабли предков!». Увы, время показало, что разрушить магию Белых не так то просто. 29 ноября 2001 г., когда ВВС США стерли с лица земли мирный кишлак в Афганистане, разбомбив его с воздуха контейнерами с гуманитарной помощью (теплыми вещами, одеялами и продуктами) – содрогнувшийся мир вновь осознал: папуасов и дальше будут преследовать беды, пока созданные их предками вещи остаются в руках больших белых людей.

Окончание
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 50 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →