moskovitza (moskovitza) wrote,
moskovitza
moskovitza

Categories:

Моя 10-ка лучших фильмов о карго-культе – 2

22.85 КБ
Начало

6. Нейлон 100%.

Когда знаменитому режиссеру Владимиру Басову попалась в руки январская книжка журнала «Советская этнография» за 1973 г. со статьей легендарной Марии Сидоровны Бутиновой «Культ карго в Меланезии (к проблеме милленаристских движений)», он сразу понял, о чем будет новая картина. Как и других представителей творческой интеллигенции, Басова не могло не тревожить состояние общества, в начале 70-х годов прошлого века начавшего погружаться в застой. Причем не тот тысячелетний застой, благодаря которому, как писал визионер Федоров, свойства первобытных диких обществ сделались русским характером. Нет, Басов и его коллеги отчетливо видели, что из символического обмена дарами, лежащего в основе общей экономии, исчезает его главная составляющая - обмен жизни на смерть. Сублимация милленаристской воинственности в церемониальные обмены и стала основной темой сатирической комедии Басова. Взяв за основу вышедшую десятилетием раньше повесть-обозрение «Нейлоновая шубка» известного представителя дескриптивной антропологии Самуила «Шапиро» Шатрова, “доктора различных наук”, как он сам представлялся на страницах журнала с неслучайным названием «Крокодил» (зрительский успех пришел к Шатрову-сценаристу после выхода на экраны загадочного алко-трип-муви «Опекун»), режиссер показал, как работает большой кула-ринг, в который запущены не витально-жизненные дары, а бесполезные предметы экономии роскоши. Нейлоновая шуба – яркий образчик избирательного спроса туземного населения, демонстрирующий экзотические понятия о полезности и престиже – уже появлялась в качестве дара в картине «Два воскресенья». Но именно Басову удалось показать, как традиционный русский ясак – меха – превратился в середине прошлого века в главный предмет ритуализированных формул обмена дарами. Только «безнадежный мыслитель» Малиновский (так уничижительно отзывался о своем учителе Эванс-Причард) не смог увидеть в тробрианской куле русскую экономию дара, перенятую туземцами от моряков корвета «Витязь». В картине Басова торжественные формы потлача, завезенные Маклаем в Микронезию, а русскими трапперами – на северо-запад Америки (где вместо шуб в качестве даров использовались шерстяные накидки чилкат), возвращаются на свою историческую родину.

Удивительная нейлоновая шуба, изготовленная, по словам товароведа Вени Гурьянова (Леонид Куравлев, привычно отрабатывающий отрицательное обаяние), “из нефти, дыма и древесных опилок”, которую безумный профессор Мотовилин (Евгений Весник) привез из зарубежной командировки в подарок своей жене Нине (Нина Крачковская), начинает циркулировать по загадочному маршруту – от стоматолога Бадеева (Евгений Евстигнеев) к адвокату Кирееву (сам режиссер в своей яркой актерской ипостаси), чете артистов Лошатниковых (Михаил Пуговкин и Муза Крепкогорская), горцу Константину (Владимир Этуш), коммерсанту Эдику (Эдуард Бредун) и другим, «никогда не задерживаясь на сколько-нибудь длительный промежуток времени в руках какого-либо владельца» (именно так описывал кулу Малиновский). Ведь, как писал один из первых исследователей кулы Элдон Бест, если кто-то из участвующих в циркуляции предмета захочет оставить его у себя, тогда он станет больным, или чудовищные ужасы колдовства «макуту» обрушатся на его голову. В противоположном циркуляции шубы направлении двигаются, меняя владельцев, гербовые медные пластины и бумажные листы, которые Мосс называл «чем-то вроде денег» или «предденьгами». В отличие от «собственно денег», называемых полинезийцами «мана» (англ. money), с их призраком эквивалентности, слово «деньги», которым принято обозначать предденьги, является производным от монгольского «тэнге» и подтверждает преемственность общей экономии Русского мира с агональными обменами монгольской Руси… Этот унылый “переход из рук в руки бессмысленных и совершенно бесполезных предметов” никогда не закончится, ведь дорога кулы не может быть разрушена. Потому и вызов, брошенный непреложному правилу «Однажды в куле – навсегда в куле» известным коневодом Афанасием Коржовым (представительный Михаил Бонифациевич Погоржельский), который в экстазе потлача гасит шубой пожар в конюшне, выглядит пародией на жертвоприношение, демонстрирующее реальную независимость дарящего духа от даримой вещи, которое Батай называл суверенностью. Не случайно по результатам опроса читателей журнала «Советский экран» «Нейлон 100%» был признан самым плохим фильмом 1974 года, а победителем того же опроса стал фильм «Калина красная» - эротический триллер из жизни анимистов с присваивающим менталитетом. Коллективный зритель предпочел рассказу о суверенном возвышении в потлаче знакомую до мнемотехнической синевы историю голой жизни в зоне суверенного исключения. Ведь именно там – в пункте эвакуации, согласно главному уложению русского общего права – Воровскому закону, должен постоянно находиться абориген, рассчитывающий на действительное возвышение в ранге (авторитете). И именно на Воровском законе, а не на выхолощенной традиции церемониального обмена, зиждется общая экономия Русского мира, немыслимая без создания «общака», устраняющего неразрешимую для героев картины Басова проблему временного или постоянного владения вещами, включенными в ритуальный оборот.

7. Гонки без финиша.

Удивительный режиссер Алексей Яковлевич Очкин не понаслышке знал о том, что такое потлач как жертвенный дар деспоту. Удивительное самоотвержение доблестного лейтенанта Очкина, которое, по словам Федорова, находится в основе экономии жертвы, не раз подводило его к краю смерти, но каждый раз недостижимая деспотическая инстанция отвергала жертвенное усилие. В том, что духи мертвых обладают абсолютными правами на дары без отдаривания, Очкин в очередной раз смог убедиться, оставшись единственным уцелевшим из 49 «матросовцев» - героев, закрывших собственными телами огневые точки противника. Не удивительно, что в своих картинах (а за долгую счастливую жизнь он снял их всего три), Очкин снова и снова возвращался к феномену экономии дара как основы русского карго-культа. Не стал исключением и фильм «Гонки без финиша», снятый на «Мосфильме» в 1977 году по сценарию Игоря Болгарина и Виктора Смирнова и посвященный ритуалам завладения «хау» - духами вещей, украденных у предков большими белыми людьми. По словам Федорова, у русских нет привязанности к ремеслу, нет ремесленной или цеховой гордости, и это указывает на возможность полного освобождения от идолопоклонства и мануфактурной промышленности, навязанной русскому народу английской цивилизацией. Мануфактурная промышленность есть обращение живого в мертвое, она увеличивает только гниль, - писал Федоров, - и потому никогда не сможет быть встроена в аппараты чистой траты (общей экономии или экономии потлача). Хорошо знает эту Федоровскую заповедь и главный герой «Гонок без финиша» Мещерников (унылый Пётр Вельяминов) - генеральный директор одного крупного советского автозавода, с конвейера которого сходят новенькие легковые автомобили «тридцатки».

Когда Мещерникова, находящегося в зарубежной командировке и осматривающего продукцию западного завода-конкурента, спрашивают: «Насколько отстала ваша промышленность по сравнению с этой моделью?», он, не задумываясь, отвечает: «На полтора месяца». Ответ насколько безумный, настолько же и точный. Мещерников не может не понимать, что «Москвичи-2140», которые выпускает его завод (впрочем, в кадрах конвейерной сборки появляются также «Жигули»), смогут сравниться хотя бы с «Пежо» (на котором довольному директору разрешают покататься по заводскому испытательному треку), только в одном случае: если дух автомобиля - его «хау», имманентно присущая ему магическая сила - вернется к аборигенам, предки которых являются его подлинными собственниками. Министерское начальство Мещерникова надеется пробудить дремлющий в «Москвиче» дух автомобиля путем ритуального истребления труда и материалов в квази-мануфактурном процессе с использованием западного «ноу-хау», но гендиректор отлично видит, что изначально имманентно мотивированный русский труд (труд как проклятие) никогда не даст результата, аналогичного западному. Превзойти «лучшие западные образцы» можно лишь вырвав у ненавистных захватчиков украденный дух автомобиля - завладев действительным «хау», а не коварно подсовываемым взамен его «ноу-хау» (что в переводе с языка больших белых людей означает «нет хау»). И тогда Мещерников, не согласовав своего решения с вышестоящими инстанциями, заявляет заводскую команду для участия в международном авторалли… Не унизительное ремесло ограниченной экономии, но иррациональный мирный подвиг – вот секрет магии, превращающей «Москвич» в автомобиль на один единственный день – день гонок – и обеспечивающей ему победу. У таких гонок не может быть финиша, мир этих гонок - как горизонт, из-за которого вот-вот («через полтора месяца») появятся корабли предков.

8. Взлет.

В 1874 году, когда Миклухо-Маклай насаждал среди изумленных меланезийцев милленаристские идеи Федорова о воскрешении предков в космических мирах, сам пророк Русского карго наставлял на путь служения общему делу юного посетителя библиотеки Румянцевского музея Константина Циолковского. Но если дневниковые записи с содержанием проповедей Маклая, сделанные под действием жевательной смеси бетеля с куриным пометом, исследователи расшифровать так и не смогли (“Текст с трудом поддается прочтению”, – наиболее часто встречающееся примечание в собрании сочинений знаменитого этнографа), то карго-идеи Циолковского сохранились до наших времен благодаря его упорным самопубликаторским усилиям. В фильме, поставленном режиссером Саввой Кулишом на «Мосфильме» в 1979 году по сценарию Олега Осетинского, более известного как отец-продюсер юной пианистки Полины Осетинской, Циолковский предстает убежденным адептом Русского карго. Воскрешение и Рай ждут трудовую армию общего дела в космической дали, откуда рано или поздно прилетят на космических кораблях предки, чтобы забрать с собой к звездам распыленных на атомы аборигенов. Циолковский ищет способы распыления («раскрошивания», по его терминологии) человека на малейшие кусочки («счастливые атомы»), чтобы в звездолеты предков могло поместиться как можно больше материала для воскрешения, изобретает способ связи с предками – при помощи установленных на весенней черной пахоте белых щитов в одну квадратную версту (этот бюджетный вариант карго-аэродромов латиноамериканских индейцев последними пытались реализовать «Коллективные Действия» на киевогорском поле), и тайно чертит модели космических аппаратов, противоречащие, по мнению специалистов, элементарным законам физики, но удивительно похожие на модели звездолетов, отлитые из золота индейцами инка и найденные в подземелье церкви нищих Марии Оксилиадор в эквадорском городе Куэнка. Исследователь феномена Куэнки фон Деникен подчеркивает, что нос модели звездолета напоминает конструкцию американских бомбардировщиков типа Б. Надо ли напоминать, что именно американский стратегический бомбардировщик Б-29, рухнувший во время войны на советской территории, вызвал такой суеверный трепет у советского карго-конструктора Туполева, что он скопировал его под названием "Ту-4" вплоть до мельчайших деталей: крошечные отверстия на левом крыле точно повторяли пробоины от японских пуль (карго-самолет Туполева получил прозвище "Кирпичный" во избежание путаницы с конкурентной «соломенной» продукцией меланезийцев). Но фон Деникен скорее всего не видел фильма «Русский сувенир» и потому не мог заметить, что звездолеты предков, изображенные индейцами инка, удивительно похожи еще и на нелепый макет «космического корабля», который запускают посреди таежной глуши коллеги Варвары Комаровой по бригаде, маскирующей подготовку к эвакуации.

Феномен такого сходства объясняется наличием общей праисторической памяти инков и российских последователей космического карго, что подтверждается открытием бразильского лингвиста Любомира Зафирова. Ученый из Сан-Паулу выяснил, что современный чувашский язык сохранил порядка 120 слов, входивших в язык инков, в основном относящихся к космогонии. Так, Chuvash – бог света, Wiracocha – разум, живущий в космосе, Kon tiksi illa Wiracocha – правитель, громыхающий как гром. Не случайно и то, что всенародно избранный президент чувашей – народа, компактно проживающего в абсолютном центре Русского мира, в местах с наивысшей концентрацией эвакопунктов, носит имя Николай Федоров. Характерная режиссерская манера Кулиша, строящего фильм как медленное и вязкое повествование ни о чем, кажется идеальной для раскрытия карго-идей гениального мыслителя. Снявшийся в главной роли спецпоэт Евтушенко большую часть фильма смакует необычный язык тела Циолковского, описанный им самим в книге "Черты из моей жизни" ("Вставал я и долго что-нибудь бормотал без сознания, иногда сходил с постели, блуждал по комнатам и прятался где-нибудь под диваном»), а основной проблемой, над решением которой бьется ученый по ходу фильма, становится «строительство металлических аэростатов, вечно носящихся в воздухе». Перекатывая с места на место модели дирижаблей, спаянные декораторами картины из пивных кэгов, Евтушенко как будто посылает привет через годы – ведь и сегодня, спустя 30 лет после премьеры «Взлета» и спустя без малого 300 лет с даты изобретения аэростата русским гением Фурвином Крякутным, строительство дирижаблей является одной из приоритетных программ «модернизации».

9. Выгодный контракт.

Уже название первого эпизода этого динамичного четырехсерийного боевика, поставленного режиссером Владимиром Савельевым на киностудии имени Довженко в 1979 году - «Нейлоновая куртка» - подсказывает внимательному зрителю тему картины. Нейлоновая куртка, как и нейлоновая шуба – непременный атрибут кула-ринга, всегда привлекавший внимание кинематографистов (с фильма «Нейлоновая курточка» в 1958 году начал свою режиссерскую карьеру Глеб Панфилов)… «Его приняли за другого из-за куртки – из-за этой яркой нейлоновой куртки», - срывающимся жалобным голосом докладывает молоденький курсантик одесской милиции Ожегов (Александр Захаров, трагически ушедший из жизни на 31-м году) о промежуточном результате расследования загадочного преступления, которое выводит следственную группу на опаснейших врагов Русского карго – валютчиков. Каждый абориген знает, что валюта - священный объект, изъятый из всех видов внутриплеменных обменов. Табуированными деньгами (на языке лау с острова Маланта они называются «малефо аабу», а в Русском мире известны как «условные единицы» (у.е.) – не случайно в двоичном коде пару условной единице составляет безусловный ноль, т.е. абсолютная пустота, отсутствие всякой меновой стоимости, манифестируемое «чем то вроде денег»-тэнге) запрещено пользоваться для каких бы то ни было целей, в противном случае племя ослабнет и угаснет. Валюта связана с самой основой существования племени и содержит в себе часть его возможностей, мана, которые поддерживают его существование. Только на валюту можно выменять у больших белых людей волшебные вещи, украденные в давние времена у предков. И потому, когда водолазы достают из мутных вод Одесского порта тело валютчика Банщикова, бигмены (милиционеры, регулирующие обмен статусных и повседневных предметов), передают расследование грейтменам – чекистам.

Именно чекисты призваны противостоять циркуляции у.е. в обменах дарами и тем более в товарных обменах, и они же должны следить за тем, чтобы тэнге - медные пластины и бумажные листы с изображением Главного из Предков - постоянно оставались внутри племени (о запрете на вывоз «предденег»-тэнге за рубеж подробно написала Аннет Вейнер, первой обратившая внимание на это место у Мосса). Чекисты – тайное Братство, в святая святых которого – лубянский кабинет генерала Александра Сергеевича Трегубова (вальяжный Александр Лазарев) – проникает завороженный зритель, чтобы стать свидетелем волнующей сцены притяжения-отталкивания двух силовиков. «Торопитесь как на свидание, майор», - ревниво пеняет начинающий увядать подполковник Киреев (Анатолий Ромашин) красавцу майору Разгонову (Александр Пороховщиков), откровенно отирая ротовое отверстие носовым платком. Кажется, сейчас эти Рыцари распахнут свои Плащи и покажут пылающие раскаленной сталью Кинжалы, чтобы немедленно слиться в экстазе Братотворения – главного ритуала «силовой» инициации, о котором так любил писать Федоров и который до последнего времени можно было встретить также у меланезийцев - при посвящении в тайное братство Ингиет (когда пожилые грейтмены заваливают испытуемых новичков на циновку и подвергают их обрядовому действию) или при инициации юношей баруйя, поглощающих мужскую субстанцию источника жизни, выделяемую грейтменами, не запятнанными сексуальными контактами с женщинами.

Но, как удается выяснить рыцарям Братства Чистых Рук (названного так в честь знаменитого монстранца – кистей рук Дзержинского, долгие годы украшавших вестибюль ОГПУ), разоблаченный ими зловещий валютчик Шульгин (Эрнст Романов), который собирался бежать на ПМЖ в Италию, словно забыв о своем неоплатном долге перед предками, оказался лишь пешкой в чужой игре. Шульгина использовала крупная транснациональная корпорация «Цезарь индастриз», пытающаяся навязать Внешторгу невыгодную для СССР сделку. Великий пророк Федоров говорил, что нет ничего более чуждого русскому народу, чем свойства развитых юридико-экономических порядков с их утилитаризмом (жаждой дохода) и юридическою сделкою. Политическая экономия, созданная Англией, есть крайнее зло, - учил Федоров, а судьба английского общества, проникнутого юридическими отношениями (иными словами, нанесением вреда друг другу с сохранением юридических приличий) – изгнание всего священного, полная профанация. Отношения аборигенов, исповедующих общую экономию, с адептами экономии частичной возможны только через асимметричный обмен. На недоуменный вопрос представителя западной прессы: «Вы говорите, что Советский Союз может обойтись своими силами. Зачем же вы покупаете некачественное оборудование за рубежом?» - крупный внешторговский начальник - крипточекист Крылов (отталкивающе убедительный Михаил Зимин) честно отвечает: «Это нам выгодно». Возвыситься в обмене сакральных у.е. на несовершенные вакуумные установки «Цезаря», чтобы затем превратить их в кучу ржавого металла на загадочных “складах высокотехнологического оборудования” – вот высшая логика и выгода аборигена, приближающего миг воскрешения среди предков с их удивительными говорящими орудиями, в сравнении с которыми технические протезы больших белых людей окажутся ненужным хламом.

10 Контракт века.

Питер Уорсли не случайно назвал свое исследование культов карго в Меланезии «Когда вострубит труба». Именно Труба стала символом апогея индустриального потлача – последнего усилия чистой и абсолютной траты, жертвенного извода всей живой материи как дара умершим предкам. Как писал Батай, богатство земли, которое нельзя использовать ради производительных целей, должно быть растрачено с помощью убыточных операций. И именно Русскому Миру было суждено стать эпицентром такой (рас)траты, противопоставившей маржиналистской привязанности к мануфактурным игрушкам торжество максимально убыточного производства. Но к 1985 году, когда на экраны вышел фильм Александра Муратова «Контракт века», стало ясно, что молох советской «промышленности» изношен и не может с прежней эффективностью уничтожать ресурсы в символическом обмене с духами умерших. И тогда вострубила Труба! Вожди аборигенов приняли решение обменять нефть и газ, которые невозможно было дальше растрачивать в индустриальном потлаче, на трубы больших белых людей, чтобы по этим трубам выкачать остатки углеводородов за пределы Русского мира. Уже знакомая зрителям по картине «Выгодный контракт» схема асимметричного обмена, вновь предложенная специалистами советского Внешторга, вызвала понятную настороженность у американских спецслужб. Ведь, как пишет Мосс, потлач — это война, цель которой – подавить, превзойти противника (само слово «потлач» происходит от славянского глагола «потлачит» - подавить, до настоящего времени сохранившегося в этом значении в сербском и чешском языках), чтобы заручиться расположением богов. Президент Рейган, провозгласивший крестовый поход против советского газопровода, хорошо понимал: если дар Русского мира в последнем жертвенном потлаче будет принят духами предков, большие белые люди навсегда лишатся узурпированного ими карго.

Чтобы сорвать заключение контракта, ЦРУ посылает в Дюссельдорф зловещего агента Смита (Валентин Гафт, легко переигрывающий Хьюго Уивингa). Впрочем, как убедительно показывают сценаристы Эдуард Володарский и Василий Чичков (журналист-международник, прославившийся репортажами с Кубы и из Латинской Америки), у Контракта века находятся противники и внутри ранее сплоченного Русского мира. Директор завода авиационных турбин Дмитрий Сергеевич (пресный Артем Иноземцев) пытается пропагандировать в разговоре со специалистом по энергетическим установкам газовой отрасли Иваном Степановичем (постный Владимир Гостюхин) сомнительные идеи ограниченной экономии. «Звери, и те запасаются, а мы раздаем», - причитает жадный Дмитрий Сергеевич, не готовый отдавать за фетиш свое земное первородство, а в ответ на справедливое замечание Ивана Степановича – «Да через 500 лет ваши запасы тут будут никому не нужны», - мямлит и вовсе нечто несусветное: «Я убежден, что в России люди будут жить и через 500 лет». Сейчас, когда налаженный усилиями грейтменов ассиметричный обмен нерастраченных углеводородов на сакральные объекты больших белых людей обеспечивает прямую коммуникацию с духами предков и наполняет ликованием сердца миллионов обитателей Русского мира, абсурдность рассуждений Дмитрия Сергеевича кажется очевидной. Через 500 лет - или даже раньше – в зависимости от благосклонности духов умерших – эвакуированные адепты Русского карго будут вознаграждены синкретическим блаженством в космической дали.



Такова моя 10-ка лучших фильмов о карго-культе, фильмов, рассказывающих о людях и событиях, приближающих наступление Золотого Века. А какие фильмы о культе карго нравятся вам? Было бы интересно знать.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 69 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →