moskovitza (moskovitza) wrote,
moskovitza
moskovitza

Ordinary Dead Man’s Lethe - 1

42.19 КБ

Тогда я спросил Иезекииля, отчего он ел навоз?
Он ответил: «Я желал, чтобы люди поняли смысл бесконечности;
то же делают и индейцы Америки».

Уильям Блейк


Джим, это дерьмо!

Неизвестный зритель с галерки
на каннской премьере «Мертвеца»


Осенью 1975 года в Париже Джим Джармуш открыл для себя волшебный мир кино. Среди сотен картин, отсмотренных оказавшимся на интеллектуальном распутье студентом последнего курса Колумбийского университета в архивах Cinémathèque Française, была одна - тревожная и волнующая история инициатического путешествия за край смерти, полного жестоких ритуальных испытаний, пугающих бытовых запретов и невообразимых пищевых табу, – к которой Джармуш возвращался в мыслях почти двадцать лет, прежде чем решился переложить ее на киноязык родных осин. Так появился «Мертвец» - оммаж американского режиссера легендарной ленте о таинствах обрядов перехода «Лето рядового Дедова», поставленной Георге Водэ на студии «Молдова-фильм» в 1971 году и облетевшей фестивальные экраны всего мира, прежде чем обрести свое место на полке Французской синематеки и в сердце Джармуша.

1. Шапка Гугуцэ

24.98 КБ Сам Георге Водэ – бессарабский поэт и режиссер, прозванный современниками «великим румыном», один из тех, кто, по его собственным словам, создавал «эпоху румынской культуры на окраине самой жестокой из империй», - а, точнее, его двойник, появляется уже в первой сцене «Мертвеца». Усатый траппер в высокой меховой шапке, как две капли воды похожий на Водэ в расцвете лет, заходит в вагон поезда, неумолимо приближающего Уильяма Блейка к цели его путешествия, и пристраивается, как и положено ангелу-хранителю, за правым плечом несчастного сироты-бухгалтера. «Водэ», безмолвно сопровождающий Блейка в последнем пути, не случайно одет английской художницей по костюмам Марит Аллен в традиционный молдавский головной убор кушмэ, более известный как «шапка Гугуцэ». Джармуш тем самым отсылает зрителя к т.н. «синдрому Гугуцэ» - эффекту тотального непонимания, «накрывающего» человека подобно волшебной шапке молдавского мальчика, героя рассказов писателя Спиридона Вангели, в 1954 году за руку приведшего растерянного абитуриента Джику Водэ в приемную комиссию филфака Кишиневского пединститута. Шапка Гугуцэ – маленькая молдавская московица - может накрыть и муравья, и кукушонка, и человека, и телегу с копной, и целую деревню. И все, кто под шапкой оказываются, совсем глупыми становятся. Ничего больше не понимают. Джармуш, как всякий пытливый художник, искренне признается, что так и не смог раскрыть подлинный смысл шедевра Водэ во всей его полноте, в первую очередь, из-за обрывочных и противоречивых сведений о темных обрядах, составивших сюжетную канву «Лета рядового Дедова».


2. Путь воина Дедова

В начале фильма безымянный Старшина – наставник и проводник старослужащего Дедова – отправляет своего подопечного снять урожай травы в незадёванной Глухой пади – одном из самых отдаленных и зловещих урочищ колхоза «Заря». Случайно встреченная на первой переправе – деревянных мостках через ручей - прелестная заведующая молокофермой Настя показывает Дедову участок, где ему предстоит провести пять дней в ритуальном уединении на сухом пайке в ожидании Великого сна.

Сделав для вида несколько неловких взмахов неотбитой косой, Дедов достает из солдатской котомки свой проверенный серп с характерными темно-зелеными наслоениями на полотне (ведь траву не косят, а жнут), закуривает и... засыпает под открытым небом, прижавшись к белому коню. Дальнейшие события фильма могут с одинаковой вероятностью трактоваться и как обряд получения Дедовым духовной силы в естественном сновидении, и как продолжение Поиска Видения в полуосознанном состоянии.

Пока Дедов спит, Настя и еще десяток мойр, вооружившись косами, выкашивают Глухую падь под монотонное пение. Свидетелем пробуждения Дедова в объятиях Насти становится ее свирепый жених – водитель молоковоза ефрейтор Куликов. Троица головорезов, собранная Куликовым, чтобы отомстить за честь невесты, преследует Дедова до второй переправы – парома через полноводную реку, где Дедову удается избавиться от погони и вернуться в часть к омовению.

Не успев закончить очистительный обряд, Дедов по указанию Старшины снова отправляется в Глухую падь и попадает в засаду, устроенную по наущению Куликова и при невольном содействии Насти двумя воинами из племени «синих», открывшего охоту на Дедова. Оказавшись в лагере «синих», Дедов добавляет им в ритуальную «подлую» пищу смертельный яд и бежит из плена. Кульминационным обрядом мистерии становится последнее путешествие Дедова с дивизионным тотемом – Ракетой, в ходе которого опытный солдат сам сооружает мост на третьей переправе и навсегда покидает профанный мир, оформляя прямую и окончательную связь с миром сакральным: поступает на сверхсрочную службу и становится старшиной.

3. Орлик и Шапиро

19.81 КБ Загадки советской обрядовости в поэтическом воплощении Водэ долгие годы не давали покоя Джармушу. Только в 1986 году, когда вышло в свет первое издание коллективной монографии «Советские традиции, праздники и обряды» под общей редакцией легендарного украинского антрополога Марии Андреевны О́рлик, председателя Комиссии по советским традициям, праздникам и обрядам при Совете Министров УССР, американский режиссер смог приблизиться к пониманию мистерий «Дедова». Листая в ожидании заказанного частным образом перевода богато иллюстрированный компендиум полевых источников по антропологии Советского мира, Джармуш обратил внимание на фотографию «Матери дарят сыновьям, уходящим в Советскую Армию, рушники на память о родном доме» из раздела «Обряд проводов в Вооруженные Силы Союза ССР», и вспомнил о конспектах лекций, которые читал первокурсникам Колумбии легендарный Гарри Шапиро, ученик Франца Боаса. Ну конечно же, вот эта тетрадка с пожелтевшими нелинованными страницами: «...Первая фаза обряда племенных посвящений в традиционных обществах – разлучение неофитов с матерями... Женщины в австралийских племенах убеждены, что их дети будут убиты, что их сожрет враждебное и таинственное божество... В Юго-Восточной Африке некоторых посвящаемых иногда забивают до смерти. Матерям сообщают об этом только после возвращения других инициируемых, им говорят, что их сыновей убил Дух...» Дальше физический антрополог Шапиро съехал на свою любимую тему – описание телесных модификаций, которым подвергаются новобранцы, изолированные для этой цели в специальном лагере (конспект сохранил упоминания об удалении волос, выбивании передних зубов (резцов), насечках на коже, рассечении полового члена вдоль мочеиспускательного канала), и тяжелая шапка Гугуцэ вновь накрыла Джармуша... По иронии судьбы, именно в те осенние дни 1972 года, когда нью-йоркский первокурсник, еще не помышлявший о кинорежиссуре, дремал на лекциях пожилого профессора Шапиро, в нескольких кварталах от Колумбийского университета Мария Орлик боролась за дело мира на 27-ой сессии Генеральной ассамблеи ООН в составе делегации суверенной УССР. Но не бывает ответов на незаданные вопросы; иначе Джармуш уже давно знал бы о том, что рушники, которые матери дарят призывникам – это символ перехода в иной мир (рушниками накрывают тело покойника, на рушниках опускают гроб в могилу), и что с будущими солдатами Советской Армии принято прощаться как с настоящими умершими.


4. Дедов и Дедмэн


«Возможно, мы обряды знаем слабо, возможно, мы их стали забывать...». В поисках ключа к таинствам обряда перехода Джармуш пересматривал любимые эпизоды «Дедова», напевая себе под нос полюбившиеся строки из шлягера Валентины “Носики-курносики” Толкуновой на стихи Екатерины “Хочу-ребенка-от-Андропова” Шевелевой, порвавшего хит-парады в том самом 1972-ом - отмеченном невстречей Орлик и Шапиро – году (неожиданное фолковое камео в «Дедове» популярной джазовой певицы в потешном русском сарафане не осталось незамеченным пытливым режиссером: рифму ему составит в «Дедмэне» короткое экранное появление другого поп-идола – Игги Попа в образе драг-королевы прерий).

...«Дедов Александр Лукич, или можно для краткости «Дед», - представляется Насте Подберезкиной бравый ординарец, прибывший в Глухую падь. Труды Орлик и Шапиро приблизили Джармуша к пониманию того, что прозвище главного героя не случайно. Уже усвоенные представления о солдате срочной службы как о потенциальном мертвеце вкупе с общими корнями Ursprache (Дед = dead) подсказывали простой вывод: Дедов – это умерший солдат, совершающий свое последнее погребальное путешествие «за три реки» (Ахерон, Стикс, Флегетон), то есть в обитель нежити. Не случайно день поминовения усопших, духов день у славянских народов называется «Деды» («Диды», «Дзяды») и широко отмечается в ту же декаду, что и кельтский Самайн, более известный как холуин... А вот и фотография ежегодного празднования холуина на Красной площади: ликующие аборигены, взывая к силе революционного первоначала, проносят огромные изображения первопредков перед старейшинами, сгрудившимися на трибуне зиккурата Главного первопредка... И все же что-то смущало Джармуша в этой лежащей на поверхности разгадке.

5. Дead и бабА

36.30 КБ 1986 год выдался для Джармуша непростым: он решил в порядке эксперимента отказаться от приема всех синтетических и растительных веществ, изменяющих сознание. Разобраться в психоделической иерархии советских предков и духов судьбы без любимых грибов, алкоголя, наркотиков, кофе и сигарет было, кажется, выше человеческих сил. «Я сходил с ума. Я не помню, что я делал, но я был безумен», - спустя много лет признавался маститый режиссер скандальной журналистке Линн Хиршберг.
«...Главного первопредка не случайно называют «Дедушка Ленин», - пытался рассуждать Джармуш, - это подчеркивает его статус Великого Духа, к которому аборигены обращаются за предсказаниями, советом и опытом. Точно так же – Дедом – зовут своего демиурга (Великую Тайну) равнинные индейцы Северной Америки из племени лакота и парагвайские индейцы гуарани. Почему же тогда рядового Дедова тоже называют «Дед», значит ли это, что он равновелик Главному первопредку? И почему отчество Дедова «Лукич»? Ведь Лукич – это партийная кличка самого Ленина, закрепившася в качестве общего обозначения тотемных столбов, увенчанных изображением Главного первопредка, с помощью которых осуществлялась территориализация пространств, освоенных советской властью. Именно многочисленные «Лукичи», идолы советского культа мертвых, в свое время решительно вытеснили с бескрайних туранских пространств каменных истуканов, известных как «бабА» или «бабай» - изображения дедов-андрогинов, обладающих одновременно родовым статусом и производящим началом. Не об этом ли пишет Георге Водэ в своей новой книге «Дедушки мои», русский перевод которой только что вышел в престижном кишиневском издательстве «Литература артистикэ», входящем в медиаимперию Госкомиздата Молдавской ССР? Надо будет попросить Сару заказать «Дедушек» по МБА из Библиотеки Конгресса», - бормотал Джармуш, проваливаясь в кажущийся пустым и поверхностным, как всегда на чистяке, сон...

6. Сборка-1. Коммунальное тело

42.47 КБ «...Старик я, - отвечает Дедов на вопрос юродивой Ани, подручной Насти Подберезкиной: «Ты какой год служишь?», и терпеливо разъясняет: - Старик - это солдат последнего года службы. Приказ в сентябре»... Человек ищет сна, а сон дразнит человека, но иногда несколько мгновений забытья значат больше, чем бесконечно разворачивающийся перед отключившимся сознанием цветной опиатический ковер. Возможно, именно та памятная перекумарка насухую стала для Джармуша его собственным Vision Quest’ом, полным тягот и лишений, а потому приоткрывшим таинство ранговой архитектоники срочной службы - одной из осей армейской матрицы. То, что матери навсегда распрощались со своими сыновьями как с умершими, еще не означало автоматического перехода умерших новобранцев («духов») в разряд мертвецов («черепов»), а тем более в ранг «стариков» и «дедов»-предков. Солдат Советской Армии – лиминальное существо, пребывающее на протяжении двух лет в состоянии длящейся смерти. Поскольку солдат считается умершим, он представляет источник опасности для своих живых соплеменников, и потому должен быть изолирован в дис-топическом «потустороннем» пространстве между миром живых и миром мертвых, т.н. «войсковой части», откуда можно уйти только в «самоволку». Самоволка – крайнее проявление рудиментарной самодостаточности, сохранившейся у новобранца после первичной коммунальной социализации в средней школе. Целью срочной службы является устранение у рядового всяких остатков самости (само-волия). Армейская матрица, обеспечивающая непрерывное воспроизводство ритуалов трансгрессии новобранцев, представляет собой идеальное самособирающееся коммунальное сообщество. Неофит, прошедший все ступени армейской инициации, окончательно умирает – теряет личностный суверенитет - и возвращается в мир живых как часть коллективного тела. «Старик» Дедов – это полуфабрикат, в котором мнемотехникой страха прошиты желание и нехватка: животный ужас, сопровождавший Дедова на первом году службы, фиксируется как постоянный элемент прибавочного наслаждения, а нехватка целостности компенсируется привилегированным положением в коммунальном организме.

7. Сборка-2. Старик и Ракета

44.10 КБ Старик – так называют своего демиурга индейцы Великих равнин из племени черноногих (Джармуш не случайно сделал Ноубоди наполовину блэкфутом) – обретает власть над подданными при помощи нехитрого приема: он испражняется на одежду спящего, а в ответ на просьбу убрать экскременты требует отдаться ему, причем вводит свой великанский пенис полностью, тем самым зачастую убивая обманутого. Разумеется, старик в Советской Армии тоже не упустит случая нагадить чмырю в сапоги или в шапку, но этот трансгрессивный ритуал является малозначимой операцией на сборочном конвейере коммунального тела. Сборка осуществляется на основе фаллической функции власти стариков, прилагаемой к коллективному анусу новобранцев (все обряды включения в очередную общность на первом году службы сопровождаются «переводными» ударами бляхой по ягодицам: так коммунальное – анальное – сообщество нанизывается на стержень универсального означающего). В «Дедове» фаллическим субститутом анальной сборки армейского организма становится Ракета. Дедов служит в ракетных войсках, о чем неоднократно с городостью рассказывает первым встречным, не забывая добавить, что это – Тайна (последнее из испытаний Дедова - перевозка укрытой брезентом от посторонних глаз Ракеты к месту установки на боевое дежурство). В «Дедмэне» фалломорфным символом племенной сборки служат тотемные столбы, характерные для индейцев северо-запада. Джармуш не случайно выбрал местом действия фильма северо-запад Америки, ведь культура здешних индейцев в значительной степени сформировалась под влиянием русских колонистов, первыми из жителей Старого Света вступивших в контакт с местными племенами еще в конце XVII - первой половинe XVIII века. Да и тотемные столбы с изображением Громовой птицы, гигантские крылья которой поднимают ветер и вызывают бурю, появились здесь только после того, как русские колонизаторы доставили индейцам железные инструменты и объяснили «на пальцах», в том числе, через обряды потлача, фаллическую символику анальной сборки.

8. Старшина как Nobodaddy

47.74 КБ «Пусть ты дед, но старше деда, Старше деда старшина», - поется в одной из восемнадцати частушек, задающих «Дедову» гипнотический повествовательный ритм (Джармуш, за неимением сколько-нибудь адекватного аналога, использовал вместо уникальной частушечной пунктуации Водэ традиционные визуальные отбивки с затемнением, черным как тьма под шапкой Гугуцэ, а трансовое – жесткое и отрывистое - звучание балалайки заменил психоделическими гитарными аккордами Нила Янга). Кто же этот загадочный старшина, не входящий в уже известную Джармушу солдатскую иерархию (дух – череп – старик – дед), но обладающий таким высоким статусом в армейском социуме? Джармуш, после «Дедова» плотно подсевший на солдатские частушки, вспомнил еще одну, не вошедшую в фильм: «Рота мне как мать родная, Старшина - отец родной. Нахуя родня такая, Лучше буду сиротой». Новобранец выпадает из традиционной эдипальной триангуляции, становится одной из множества составляющих коммунального ребенка, за которым надзирает дед, а за дедом – Старшина, праотец коллективного тела. Может быть, именно в этот момент в раздумьях Джармуша о будущем фильме-трибьюте «Дедову» и появился поэт Уильям Блейк - ведь именно великому английскому визионеру принадлежит авторство неологизма «Nobodaddy», наилучшим образом описывающего феномен Старшины как советского коммунального Эдипа. Блейк писал о «Nobodaddy» как об отце всех и, одновременно, никого, о ничьем отце, об отце, не породившем сына. "Обожаю войны, повешения, четвертования,- признается блейковский Nobodaddy, - Смакую каждый кусок страдания. Набили оскомину благодарственные завывания, Предпочитаю выслушивать поношения И выкушивать многотысячные жертвоприношения!". Старшина, в отличие от отца из триангулярной семьи, не собирается гарантировать новобранцу функцию «Я», а, следовательно, делает его онтологическим сиротой, лишенным отцовства и обреченным жертвенной смерти в составе машины войны.

41.04 КБ

Окончание
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author