moskovitza (moskovitza) wrote,
moskovitza
moskovitza

Ordinary Dead Man’s Lethe – 2

63.89 КБ

Начало

9. Старшина и Никто

Старшина – это солдат, не ушедший на дембель, но оставшийся на сверхсрочную службу. Возвращению к «гражданской» жизни, пусть и в качестве частицы коммунального тела, Старшина предпочел статус живого мертвеца, заложного покойника, неприкаянно скитающегося между двумя мирами. Обезличенный, как все покойники, Старшина в «Дедове» не имеет имени собственного, он Никто. Так Nobodaddy превратился в режиссерских черновиках Джармуша в Nobody. Старшина и Никто – изгои: Старшина – уже не рядовой солдат срочной службы, но и не офицер; Никто – полукровка, не блад и не блэкфут, выросший среди бледнолицых и отвергнутый краснокожими. Внекастовый, внеплеменной, внезаконный статус живых мертвецов делает их чрезвычайно уязвимыми, ведь насельника мира мертвых, изгнанного из мира живых, при встрече можно и нужно убить (Ноубоди не случайно спросит Дедмэна: «Ты убил белого человека, который убил тебя?»), но этот же статус превращает их в безусловных хозяев положения.

Старшина и Никто – классические трикстеры, свободные от личностной идентичности и не локализованные ни в одном из миров, между которыми они свободно перемещаются, детерриториализируя своей сверхскоростью локальное время и социальное пространство. Водэ и, - следом за ним, Джармуш, с видимым удовольствием педалируют комический эффект, возникающий от характерного для трикстеров сочетания самодовольства и глупости (нельзя не заметить и абсолютное пластическое сходство рисунков ролей Юрия Белова и Гари Фармера). ««Насколько мне известно, а, стало быть, я не могу ошибаться», - напыщенно говорит Старшина, которому идеально подошла бы кличка «Тот, кто говорит громко, не говоря ничего». А надменно улыбающийся Никто, едва ли понимающий истинный смысл «Пословиц Ада», которыми он пересыпает свои «умные» речи, мог бы быть автором плаката «Поражай цель с первого выстрела» (гротескного благоразумия в этом афоризме не меньше, чем в блейковском «Думай утром. Действуй днем»), открывающего повествование в «Дедове» и, как будто, имеющего своим адресатом Дедмэна: спустя четверть века подслеповатый счетовод именно так будет прокладывать себе путь за край смерти. В ответ Джармуш посылает в прошлое эпиграф из Анри Мишо, обращенный к Дедову: «Предпочтительно не путешествовать с мертвецом». Ведь выбрав себе в попутчики и наставники живого мертвеца - Старшину, Дедов упустил свой шанс соскочить с дембельского поезда и, кажется, навсегда остался в путешествии между мирами.


10. Дембельский поезд

46.08 КБ Дембельский поезд никуда не едет. В казарме сдвигаются две двухъярусные кровати, в узком проходе между ними, у воображаемого окна купе, ставится тумбочка и вешается занавеска. Дембеля сидят на койках, а духи раскачивают нары в такт воображаемому движению поезда и бегают за «окном», помахивая ветками деревьев. Этот поэтичный обряд настолько поразил воображение Джармуша, что он поспешил поведать о нем в самом начале «Дедмэна», доверив рассказ кочегару паровоза, картинно перепачканному сажей Привратнику Ада («Зачем ты проделал весь этот путь сюда – в Ад?» - спрашивает этот не случайный для задуманного Джармушем трибьюта персонаж: ведь первый фильм Георге Водэ, поставленный в 1967 году, назывался «Нужен привратник» и рассказывал о солдате царской армии Иване Турбинкэ, после 25 лет рекрутской службы заступившем на пост стражника врат Чистилища). Кочегар заходит в купе поезда, садится напротив Блейка с «Водэ» и говорит: «Посмотри в окно. Такое же ощущение бывает, когда плывешь в лодке, смотришь на берега и думаешь: почему это пейзаж движется, а лодка стоит на месте?». Дембель знает, почему поезд стоит на месте, а деревья за «окном» движутся. Отмеряя подписанными слоном сигаретами долгожданную стодневку, дембель, прошедший через четыре армейских смерти (дух – череп – старик – дед) готовится умереть в последний – пятый – раз (Джармуш, конечно же, помнил, что индейцы северо-запада из племени хайда верят, что умерший умирает пять раз, после чего возвращается на землю в виде голубой мухи), обещающий возвращение в мир живых (хоть коллективной тушкой – хоть коммунальным чучелком), и потому как никогда опасается живых мертвецов. Ведь цель коварных трикстеров потустороннего мира, вышедших на последнюю охоту – сорвать желанное возвращение и навсегда завладеть душами своих жертв, предлагая им мнимые инициатические цели и управляя их поведением: так Старшина заманивает Дедова на сверхсрочную службу, а Никто пытается убедить Блейка в том, что тот – заблудившийся между мирами дух английского поэта. Живым мертвецам закрыта последняя дорога в мир мертвых, их гонят из мира живых; они могут обеспечивать себя только за счет других умерших, не прошедших через очищение похоронным обрядом. Желанная добыча живых мертвецов – погибшие от удара молнии, умершие в пути (поэтому дембельский поезд никуда не едет), утопленники (воскресшей утопленницей - заложной русалкой - оказывается и Настя – невеста Куликова: в сцене похищения Дедова воинами «синих» она выныривает из воды и отвлекает внимание рядового рассказами о ядовитых травах), но самыми «нажористыми» считаются самоубийцы, обреченные на вечное скитание между мирами. Вот почему старики и деды в армии чаще всего откупаются от живых мертвецов душами новобранцев, доведенных до самоубийства – это и есть те самые жертвоприношения, которыми питается блейковский Nobodaddy: не случайно, прежде чем начать методично избивать прибывших в войсковую часть запахов, деды приветствуют их традиционным криком с КПП и из окон казармы: «Вешайтесь, духи!».

11. Гнилое-1. Гнилые тексты

39.00 КБ Но дембель уже не вправе задабривать живых мертвецов жертвоприношениями, ведь на него распространяются строгие правила предварительного освящения, позволяющие начать приобщение к миру живых еще до того, как он отправится в путь с дембельским дипломатом. Дембель блюдет аскезу, нарочито неряшливо одевается, часами лежит в казарме на заправленной постели, погруженный в апатейю, и соблюдает сложнейшие пищевые запреты. Пытаясь понять одну из самых загадочных сцен любимого фильма, в которой Дедов обвиняет повара «синих» Першукова в том, что тот сварил на обед «бронебойку с селедкой», гнилую еду, питаться которой старику западло, Джармуш в очередной раз пожалел, что так и не собрался внимательно прочитать «Печальные тропики», которые в молодости казались ему неподъемным фолиантом. Тогда-то и пришло спасительное решение обратиться к творчеству сценариста «Дедова» Альберта Харлампиевича Усольцева, знавшего об армейских пищевых табу практически всё. Усольцев, выпускник ВГИКа, начинавший творческий путь на студии «Молдова-фильм», переработал в сценарий свою популярную солдатскую повесть «Громкая тишина», в названии которой Джармуш сразу узнал знаменитый блейковский оксюморон ‘speak silence’ из люциферианского сонета «Вечерняя звезда» (люциферианство играло важную роль в жизни всех жителей Молдавии, не был исключением и Георге Водэ: со столичным театром «Лучафэрул» связала свою творческую судьбу супруга режиссера Нина Водэ-Мокряк, подарившая ему сына Рику, вокалиста, сотрудничавшего с легендарными ансамблями "Контемпоранул" и "Норок" и покорившего своей экспрессивной манерой жюри и зрителей третьего всесоюзного Фестиваля молодых исполнителей «Юрмала-88»).

Вскоре после премьеры «Дедова» Усольцев, уроженец деревни Шабарчиной, прозванный земляками «гордостью Каргапольского края», распрощался с кино и прибился к литературной плеяде штабных кенаров, кормившихся с руки военного начальства. Альберт Харлампиевич любил подробно и вязко рассказывать о малозначимых деталях солдатского быта; кажется, его совсем не увлекала мифологизация ратного труда, характерная для одногодка и коллеги по армейской кормушке Феликса “Верните-Сталина-на-пьедестал” Чуева, в интерпретации которого история личного секретного порученца Сталина, поднявшего в воздух авиацию дальнего действия, чтобы перекрыть флоту Третьего рейха антарктический вход в Полую землю, легко превращалась в «Повесть о крылатом маршале» – эпизод «Рамаяны», а сам командующий Голованов - в летающего полководца племени обезъяноподобных гуманоидов Ханумана, одним прыжком перелетевшего южный океан. Усольцев восхищался Чуевым, охотно включал его сочинения в досаафовские и воениздатовские сборники, и даже пристроил пару песен на его стихи в «Дедова» (и здесь Чуев не удержался – в припеве «Строевой» солдаты маршируют «под мудрым оком старшины», т.е. открывшимся у смотрящего Третьим глазом Будды), а сам из года в год пробавлялся простенькими, но от того не менее ценными для антропологических студий Джармуша историями из солдатского ранца...

12. Гнилое-2. Диета старика


«Занавески в солдатскую столовую нужны! – хлопочет Замполит - любимый культурный герой Усольцева, и вдруг начинает неистово причитать, схватив за пуговицу прапорщика дальней заставы: - Говядина кончается, понимаете? Одна свинина осталась. Куда это годится?». Безумные видения замполита Тихонова, разумеется, не имеют ничего общего с армейским кулинарным треугольником, вершины которого - принципиально не разваривающаяся перловка (сырое), комбижир с оранжево-розоватым отливом (приготовленное) и всепобеждающая кислая капуста, заблаговременно превращенная в (гнилое) бридо при помощи уникальной энтропийной технологии и, таким образом, снимающая лежащую в основании треугольника оппозицию «природное/культурное». Перловка, комбижир и капуста – это заботливо сбалансированный армейским начальством «уставной» стол, предназначенный для неофитов-мертвецов, «пища мертвых», как называют ее индейцы оджибве или «испражнение Грома», как принято говорить у индейцев племени квакиутл. Для Джармуша было очевидно смысловое сходство последнего названия и термина «бронебойка», использованного Дедовым для обозначения подлой стряпни повара Першукова - перловки с селедкой: оба отсылали к громкому неконтролируемому испусканию газов. В сцене ритуальной трапезы Дедмэна и троицы охотников за пушниной, композиционно и сюжетно копирующей эпизод участия Дедова в обеде «синих», Джармуш заменил перловку, иначе называемую «болты», бобами, часто вызывающими расстройства метаболизма плодами растения, традиционно считающегося контактером с царством мертвых («Эти бобы - дерьмо!», говорит Большой Джордж, жалуясь на проблемы со старыми кишками), а тошнотворную селедку - мясом опоссума, имеющим резкий мускусный запах. Живые, участвующие в общей трапезе с мертвецами, неизбежно приобщаются к миру умерших (обед с Дедовым заканчивается ритуальной смертью племени «синих», а Дедмэн отнимает жизни у несчастных трапперов), именно поэтому дембель, начавший восстанавливать контакты с миром живых, соблюдает строжайшие пищевые запреты. Дембелю западло есть не только «подлую» пищу, но и престижную («Дембеля масло не едят!»), поскольку она предназначена для мертвых; кроме того, дембель не может трапезничать в одном помещении с недавно умершими (духами) и питается прямо в казарме харчем из чипка и распотрошенных продуктовых посылок салаг.

13. Дембель как Колобок


Строгое следование пищевым табу – не единственное средство защиты от трикстерской нечисти. Дембель, как будто бы вновь – спустя почти два года службы - превратившийся в опасливо крадущегося по миру мертвых неофита, полагается на традиционные обереги, самый мощный из которых – дембельская форма, причем сделанная своими руками. Дембель сам ушивает парадку, сам набивает каблуки, обшивает бархатом отвороты и лацканы, плетет аксельбанты из парашютных строп и пришивает золотую канитель по канту погон. Аксельбанты, галуны и эполеты на дембельской форме, как и обильная бахрома на ритуальных рубахах индейских воинов, призваны имитировать боевые трофеи – развевающиеся скальпы, срезанные вместе с кожей с головы противника. Не менее важны и уплотненные, держащие форму элементы дембельского костюма – слоеные шевроны и лычки, погоны с вкладышами, «вечные» стрелки на парадке, намазанные изнутри клеем и проглаженные утюгом. Как и у тубуанов – старейшин из тайных обществ дук-дук на Архипелаге Бисмарка и Соломоновых островах - детали одежды, насаженные на жесткий каркас, призваны демонстрировать окружающим пронизывающую дембеля силу (мана, или, в казарменной терминологии, «стержень»).
В первый день стодневки дембель стрижется наголо, под станок. Это не просто дополнительная, наряду с бахромой дембельской формы, защита от скальпирования. Таким образом дембель обозначает свою колобковость как стратегию ускользания из мира мертвых. Дембель – как и Колобок – круглый сирота (именно так –тоголок жетим - называют колобка в киргизской версии популярной сказки, чтобы подчеркнуть онтологическое сиротство героя) из памятной армейской частушки, слепленный Дeadом и бабА (старшиной и ротой) из дерьма, собранного на зубные щетки новобранцев, драивших ими сортиры (в большинстве языков Туранского мира словом «колобок» обозначают шар, скатанный из навоза), и выставленный остывать «на подоконник» перед последним жертвоприношением. Дембель – это Колобок, вдруг почувствовавший себя в своем завершенном круглом состоянии не вполне человеком, неожиданно остро – вопреки и благодаря новой совершенной форме - ощутивший свою неполноту и замерший на границе двух миров, внезапно оказавшейся прорехой (Просветом) в коммунальном хаосмосе и самим фактом своего от-крытия провоцирующей на Побег...

14. Случай с ефрейтором Збруевым


Кочегар-Привратник поезда, мчащего Блейка в Ад, не случайно заменил в своем рассказе дембельский поезд на лодку, закольцевав первые и последние кадры «Дедмэна». Разумеется, во множестве культур – от Египта и Ассиро-Вавилонии до Полинезии и Австралии - умершего помещают в лодку с веслами, чтобы его душа благополучно добралась до мифических Островов мертвых - прародины предков. Но Джармуш, отправляя Дедмэна в последнее плавание в индейском каноэ, не повторяет азы культурологии, а цитирует заключительный эпизод из дембельской притчи великого Виталия Мельникова «Семь невест ефрейтора Збруева», вышедшей в прокат за год до «Дедова».

...Мир живых мертвецов не хочет отпускать Костю Збруева - ведь на срочной службе он замарал солдатские погоны позорными ефрейторскими лычками (в повести Усольцева «Громкая тишина» Дедов тоже был ефрейтором, но создатели фильма опустили эту грязную подробность). Путешествие Збруева за край смерти продолжается и после демобилизации («Я вроде как на нейтральной полосе, - описывает Збруев свой статус заложного дембеля Проводнице поезда, - Уже не военный, еще не гражданский; могу вот так хоть месяц!»): чтобы разорвать связь с миром мертвых, он должен повидать семерых невест, с которыми состоял в переписке во время службы. Джармушу не нужно было напоминать, что невеста – с момента обручения и до свадьбы – считается покойницей (в Рязани невесту называют русалкой, а в Карелии в ночь перед свадьбой кладут в красный угол под образа как усопшую), а семь невест символизируют семь смертей, через которые должен пройти проштрафившийся Збруев (черемисы на Вятке верят, что человек умирает семь раз, прежде чем превратиться в рыбу). Последняя – седьмая – невеста ждет Збруева на Дальнем Востоке: посреди полноводной таежной реки ефрейтор пересаживается с парохода в лодку заведующего охотничьей факторией, и --- ловушка захлопывается: «невестой» оказывается дальневосточный траппер Лукьянов, ловко заманивший Збруева в свои сети трикстер загробного мира. Выбор тошнотворного Василия Меркурьева на эту роль, разумеется, не случаен, ведь Меркурий – он же Гермес – один из самых известных трикстеров - проводников мертвых в царство Аида. Для Джармуша, посадившего своего Дедмэна в каноэ, плывущее по неизвестным водам на Запад, навстречу лодке Збруева (их встреча могла бы состояться в лоне Великого, или Тихого Океана), эта сцена из «Семи невест» стала ключом к загадочному феномену дембельской апатейи: отчаяние, мелькнувшее в глазах Збруева, оказавшегося в западне, сменяется безразличием и покорностью судьбе. «А что говорить, все нормально. Все к тому и шло...», - бормочет теперь уже вечный заложник мира живых мертвецов, налегая на весла лодки.


15. Дембель Дедмэна.


Уильям Блейк приезжает на Дикий Запад перепуганным духом, а покидает его берега бесстрастным дембелем в эффектной парадке. Пустота в глазах Джонни Деппа, так похожего и так разительно непохожего на Михаила Чигарева, должна – по замыслу Джармуша - убедить зрителя в том, что Блейк в своем путешествии достигает апатейи как необходимого условия последнего просветления. Отбившись в первых схватках от дедов-беспредельщиков, Блейк становится черепом (Джармуш посчитал нужным визуально акцентировать момент перехода: закинувшись пейотлем, Ноубоди видит, как сквозь лицо Блейка проступает череп), и, кажется, смиряется со своим «странным» статусом умершего английского поэта и убийцы бледнолицых. Но в словах «Да, я Уильям Блейк. Вы знаете мою поэзию?», с которыми Дедмэн расстреливает помощников шерифа, еще нет подлинного безразличия. Опыт пространства смерти должен быть дополнен отказом от мотиваций: пройдя через Поиск Видения, Блейк становится бесстрастным стариком, закончив последнюю кровавую жатву в фактории колонистов (причудливой смеси чипка и каптерки) фразой «Я устал» - дедом. Дембельское речное каноэ везет уставшего дедушку в индейскую деревню, где он будет в абсолютной бездеятельности коротать время в ожидании приказа, доверившись обещанию Ноубоди: «Ты пройдешь через зеркало воды в том месте, где море встречается с небом». И только когда морское каноэ отправится в последнее путешествие, по лицу Дедмэна пробежит судорога от фантомных болей самости. Дембельский просвет, внезапно открывшийся «в том месте, где море встречается с небом», кажется, пообещает не только бегство из ада, но и растождествление с коллективным телом. Но алетейя – истинное в просвете бытия - всегда проявляется лишь на мгновение, чтобы снова скрыться, не оставив следа и памяти. Стальные челюсти бешеной лисы-плутовки, проглотившей комок дерьма, смыкаются, и зритель видит на экране последнее из бесконечной череды затемнений. Видит – и не хочет поверить, что его обманули и предали. Фильм окончен, побег не состоялся, - говорит Джармуш, - Все как всегда, все к тому и шло. -- А просвет? -- Да какой там просвет: это все тот же солдатский погон просвечивает из-под нашитой полоски галуна...

16. Лета рядового Дедова


В 1986 году в столичном издательстве «Советский писатель» вышел новый поэтический сборник Георге Водэ, в названии которого - «По следам света» - содержалась прямая отсылка к главным образам блейковского «Тигра» (дословно переданная в переводе Кудрявицкого: «Тигр, о тигр, багровый свет, В чащах ночи жаркий след»), пожалуй, наиболее важного текста для понимания апатейи Дедова как стратегии ускользания. Увы, ни эта тоненькая – в 100 с небольшим страниц – книжечка, ни «Мои дедушки», затерявшиеся где-то в дебрях межбиблиотечного обмена, так и не попали к Джармушу, отпустившему своего Дедмэна в последнее плавание путем ефрейтора Збруева, сдавшегося на волю мира живых мертвецов. Дедмэн и Збруев так верили в успокаивающую мантру «Дембель неизбежен», что сами не заметили, как оказались засосаны черной дырой субъективации. Для Дедова никакого дембеля просто не существует, его «становление-старшиной» во времени - это «становление-(блейковским)тигром» в армейском пространстве. Пустота в глазах Дедова другого свойства, чем у Збруева и Дедмэна – это апатия хищника, выжигающего все вокруг себя огнем саморастраты, но не знающего об этом, не постигающего того, что открыто его взору, не отличающего себя от внешнего мира, погруженного в него, растворенного и протекающего в нем как вода в воде. Водэ удалось сжать в несколько минут драматического финала своей ленты уникальный опыт имманентности как абсолютного преодоления субъектно-объектных отношений: Дедов в своей апатейе ускользает от навязываемого выбора между «жизнью» в коллективном теле (бессубъектностью) и «жизнью» живого мертвеца (т.н. «похуизмом» - единственной технологией самости в Русском мире). Истина открывается Дедову не через морок дембельского просвета, а в своей потаенности; ведь то, что не сокрыто – не истинно. Только преодолев барьер а-летейи, пройдя сквозь воду Леты, став этой водой, впустив ее в себя, можно приобщиться к несокрытому. Так одно лето в Аду (Une Saison en Enfer) становится Летой рядового Дедова, рекой забвения, струящейся в блаженных орковых странах и уносящей с собой Дедова и его создателей. Пустая каталожная карточка уже заведена и на Джармуша, но ему еще предстоит покинуть промежуточную тьму и пройти до конца свое смертоносное путешествие, вернувшись вслед за волшебным колобком, героем Пришвина и Юнгера, Водэ и Усольцева – обратно из края непуганых идиотов в край непуганых птиц.


Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 74 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →